Разумеется, этот маневр занял у нас какое-то время, но, по сути, священник был прав — являться на подобные разборки с голыми руками было как-то не комильфо. Вооружиться действительно было необходимо. Только прихватить на задержание моей сестры фолиант силы — спорное, как по мне, решение. Отец Евгений был уверен, что разрулить кризисную ситуацию такого масштаба силой одного ворожея, то есть, только моими силами, не получится.
— Мы оба знаем, что прямое столкновение с Верой, ты не вывезешь, — пояснил свою позицию священник.
— А я и не собирался с ней воевать, — возразил я, — ни с фолиантом, ни без.
— То, что ты не планируешь биться с Верой, еще не означает, что она с тобой солидарна в этом вопросе. Или напомнить, какого она о тебе мнения?
Я промолчал. В наш разговор вмешалась капитан Вилкина. Она сейчас сидела на заднем сидении «Прадика» отца Евгения, где собственно, и проходило наше мини совещание. Зажатая между Василием и безвольно болтающимся телом опера Самойлова, она внимательно слушала нашу беседу. Самойлова, к слову, мне пришлось на время определить в разряд овощей, чтобы не путался под ногами. Все, что можно было из его головы выудить, я уже выудил. Если конкретнее, я понял, кто на самом деле заказчик расследования, что ведет Вилкина. Далее этот хмырь был нам бесполезен.
— Не забывай, Григорий, Вера считает тебя мертвым. Ну, или считала до недавнего времени. И одному богу известно, что сейчас творится в ее голове. Она и мертвого тебя, скорее всего, проклинает. А как выяснится, что ты жив был все это время, ее может переклинить окончательно.
— Как тебя? — вспомнил я недавний приступ агрессии девушки-полицейского.
— Хуже, если учесть, что она теперь не женщина, а кровососка.
— Вурдалак! — хором поправили Вилкину мы с отцом Евгением.
— Да без разницы, — отмахнулась она, — хоть тумбочкой назовите — сути дело это не меняет. Она — нежить, которую ты, Горин, не так давно сам за людей не считал.
Возразить мне на это было нечего. Я действительно так думал до недавнего времени. И не стеснялся в выражениях ни в разговорах с людьми, ни с самими вурдалаками.
— Они, собственно, и правда нелюди, — пожал плечами отец Евгений, пытаясь, по всей видимости, сгладить острые углы моего же восприятия мира вурдалаков, но поймав на себе мой укоризненный взгляд, священник быстро поправился, — ну, с биологической точки зрения.
— Давайте-ка о биологии с анатомией буду думать я. Из нас троих только у меня, худо-бедно, медицинское образование имеется.
«Ну да, — мяукнул мой Василий, — особенно здорово тебе упырей вскрывать дается, будучи терапевтом»
«Поговори мне тут!» — шикнул я на него.
На самом деле я начинал кипятиться. Людям вообще трудно дается осознание собственной неправоты. Я понимал, куда клонят Вилкина и Смирнов. Я действительно не так давно вурдалаков презирал и считал, что им нет места среди людей. Удивительно, как четко, порой, отрабатывают основные законы вселенной — стоит возгордиться, в чем-то посчитать себя лучше остальных, так жизнь тебя тут же накажет. Мне вот, досталась особо изящная комбинация от вселенского уравнителя — понО́сил вурдалаков? Отлично, значит, заберем у тебя самое дорогое — любимого человека, единственную родную душу на всей земле. И не просто заберем, а сделаем ее именно вурдалаком. И не абы каким вурдалаком, а самым, что ни на есть, отмороженным. А если уж ты и после этого не сообразишь, где был не прав, то урок будет повторен. А может и усовершенствован. Уверен, не измени я вовремя свою позицию в отношении вурдалачьего племени, следующим шагом вселенной стала бы реализация той нити судьбы, в которой я сам бы отведал это блюдо. Интересно, какой была бы эта смесь — вурдалак из ворожея?
— Я уверен, что смогу достучаться до Веры, — выдавил я из себя фразу после минутной паузы. — Не нужен нам никакой фолиант — одно искушение от него. Причем, как для меня, так и для тех, кто наверняка за всем этим замесом следить будет. Кстати, не ради него ли все и затевалось? Не ждет ли Пелагея от меня именно этого шага?
На самом деле во мне сейчас боролись два чувства. С одной стороны, я верил, что смогу убедить Веру прекратить ее крестовый поход. В конце концов, все, что творила моя сестра в последние недели, не могло быть ее истиной волей, ее истинным желанием. Да, она теперь не человек, да ее психика изменена, а инстинкты подчинены нечеловеческим законам. Но, чтобы поверить в то, что моя сестренка могла стать хладнокровной (во всех смыслах этого слова) убийцей — нужно было вовсе ее не знать. А я Веру знал. Знал и был убежден, что по доброй воле она бы на такое не пошла. Даже ради мести за наших родителей. Я был уверен, что ею кто-то руководил, дергал за ниточки, управлял, словно марионеткой. И я намеревался, во что бы то ни стало, найти этого сраного кукловода. И не просто найти, а вырвать из его поганой глотки признательные показания. Зачем? Все просто — вы же не думали, что после всего содеянного мою сестру оставят в покое.
