Даже если я найду способ вернуть ее к жизни и избавлю от вурдалачьего проклятья, это еще не гарантия того, что она будет реабилитирована. То, что она наворотила в подлунном мире — равнозначно смертному приговору. И дело тут даже не в том, что сильные мира сего не способны на жалость. Даже если нам удастся доказать факт использования моей сестры вслепую ждать от власти снисхождения не стоило. Моя сестра, скорее всего, будет наказана в назидание другим. Вера уже давно перешла ту черту, за которой у простого человека имеется надежда на правосудие. А мы помним, что моя сестра даже не человек теперь — так, расходный материал для тех, кто ею управляет, и одновременно с этим она реальная угроза для тех, на кого ее натравили. Слишком уж многим она прищемила хвост, этим своим стремительным демаршем, пропитанным неуемной жаждой мести и яростью. Слишком многих она напугала, и слишком многим дала надежду.
За текущими событиями, кто бы их ни спровоцировал, сейчас пристально наблюдают дети Ночи всего мира. Смотрят и удивляются, как это одной молоденькой девочке удалось поставить раком целую систему. Имеющий глаза, как говорится, да узрит, а имеющий мозги, сделает соответствующие выводы — и выводы эти, ох как не понравятся представителям текущей правящей элиты. Все просто — если одной вурдалачке удалось немыслимое, что сможет сделать целая семья вурдалаков? А если этих семей будет несколько? На что, к примеру, способна вся Курия, объедини она усилия сразу всех семей страны? Дальше больше — что могут сделать вурдалаки, объединись они, скажем, с ворожеями? Не это ли сейчас демонстрирует Пелагея? Не она ли заключила мир с Мартой? Не с ее ли подачи моя сестра устроила в подлунном мире такой переполох? Тот-то же.
Вывод был очевиден — ни одна сильная, мыслящая стратегически, власть такое на тормозах не спустит. Ответ будет жестким. Точнее, жестоким. Многие головы полетят с плеч долой, если остальные участники этого спектакля эти самые головы вздумают поднять.
Подозреваю, что приблизительно те же мысли вертелись сейчас в головах отца Евгения, и Екатерины Вилкиной. Они оба являлись представителями текущей власти. Каждый из них был винтиком в сложном и запутанном механизме государственного устройства. И для них моя Вера была сейчас врагом. Я же был инструментом, при помощи которого этого врага можно одолеть. Именно поэтому отец Евгений старался настроить меня на единственно правильный, по его мнению, исход. Веру нужно было остановить любой ценой. И лишь я мог заплатить эту цену. Мог, но не собирался.
— С фолиантом ты реальная боевая единица, — словно прочитав мои мысли, сказал отец Евгений. — Мы оба знаем, на что способна эта книжечка в бою. — Священник явно намекал на то, с какой легкостью мне удалось одолеть целый ведьмовской ковен в Новгородской области. — Не рассчитывай на то, что тебе удастся уговорить Веру сдаться.
— Я знаю. — Озвучивать собственные мысли я и не думал. Не первый день замужем, как говорится. Права была вурдалачка Алиса — нет в мире Ночи у меня друзей. Есть те, кто хочет использовать меня. С другой стороны, кто мешает мне играть по тем же правилам? Выдержав небольшую драматическую паузу, я повторил свою мантру. — Я должен попытаться решить все мирным путем. Вера послушает меня.
— Я понимаю, — кивнул мне священник. — И я дам тебе эту возможность. Но мы оба знаем, что шансы на успех слишком малы. Вера, скорее всего, пошлет тебя, куда подальше.
— И это в лучшем случае, — встала на сторону священника Вилкина.
— И все же я попытаюсь. — Твердо обозначил я свою позицию. — Она моя сестра!
— Попытаешься, — столь же твердо ответил мне полковник Смирнов. Он вновь был военным. Сильным, жестким, расчетливым. — Попытаешься, Горин. С фолиантом силы в руках. Мы оба знаем, что если тебе не удастся уговорить Веру сдаться, ее убьют. И ты единственный, кто сможет сделать это без потерь среди гражданских.
— Я тебя понял, — кивнул я священнику и махнул рукой. — Погнали за фолиантом.
