Коумина всегда тянуло к воинам. Они зачаровывали его, как ярко расцвеченная и смертельно опасная ядовитая змея. Ведь воины – и люди, и огиры – сражались и
Впрочем, хоть он и не верил россказням Чарна, но слушал их с удовольствием, не то что другие. Многие хмуро косились на старика, когда тот принимался уверять, будто некогда служил той, кто ныне стала одной из Отрекшихся, – и не кому-нибудь, а самой Ланфир. Это ж надо такое выдумать! Сказал бы еще – Ишамаэлю. Коумин считал, что раз уж старик – мастер сочинять байки, то мог бы прихвастнуть, будто служил Льюсу Тэрину – величайшему из вождей. Конечно, всякий мог бы поднять Чарна на смех, спросив, почему же он нынче не служит Дракону, но что с того? Куда хуже недобрые взгляды горожан. Они и слышать не желали речей Чарна о том, что Ланфир – Ланфир! – не всегда была воплощением зла.
На краю поля появился огромный, выше и шире в плечах, чем любой огир, ним. Коумин знал его, это был Сомешта. Гигант, окруженный облаком белых, желтых и голубых бабочек, ступил на взрыхленную и засеянную землю. Он шагал по полю, и за ним, в отпечатках его ног, пробивались молодые ростки. Восторженный гул пробежал по рядам толпившихся вокруг любопытствующих горожан и хозяев окрестных полей. Коумин знал, что в этот миг на каждое из соседних полей тоже вышел свой ним.
Интересно, промелькнуло в голове у Коумина, а что, если порасспросить Сомешту? Уж он-то наверняка знает, что в рассказах Чарна правда, а что выдумки. Ведь он очень стар. Век нимов невероятно долог, а некоторые утверждают, что они живут вечно и будут жить, пока на земле есть деревья. Но сейчас времени на посторонние мысли не было. Начиналась песнь.
Первым, как и подобало, затянули огиры. Их могучие басы казались голосами самой земли. Айил вступили следом. Голоса людей были выше, но мелодичней и глубже. Два напева сплелись, слились воедино, и Сомешта, уловив мелодию и ритм, начал свой танец. Широко раскинув руки, он заскользил по полю широкими, плавными шагами. Бабочки вились вокруг, взлетая и садясь на кончики его растопыренных пальцев.
С соседних полей тоже доносились звуки песни семян. Коумин слышал их, но отстраненно – они будто доносились откуда-то издалека, как и ритмичное – как сердцебиение новой жизни – похлопывание собравшихся вокруг женщин. Песнь захватила его. Юноша чувствовал, словно сам превращается в нее, как Сомешта свивает звуки в невидимые нити, которые уходят в землю, обволакивая семена и наполняя их животворящей силой. Впрочем, уже не семена. Всюду, куда ступала нога нима, из земли появлялись побеги земая. Песнь оградит растения от вредителей, сорняков и непогоды, они вымахают в два человеческих роста, и, когда наступит время, щедрый урожай заполнит городские амбары. Ради этого Коумин жил. Он был рожден, чтобы петь, и вовсе не жалел о том, что в десять лет в нем не обнаружили «искры» и не отобрали его для обучения. Конечно, было бы заманчиво стать Айз Седай, но тогда он не познал бы величайшего блаженства и торжества песни и этого момента.
Песнь замедлилась, звуки становились все тише и тише и наконец истаяли. Когда смолкли последние голоса, Сомешта сделал еще несколько танцующих шагов, и, пока он двигался, казалось, что мелодия висела в воздухе. Наконец он замер. Песнь была спета.
Коумин вернулся к действительности и с удивлением заметил, что толпившиеся вокруг горожане уже ушли, но задумываться о том, куда они подевались и почему, у него не было времени. Подбежали смеющиеся женщины и принялись радостно поздравлять певцов. Хотя Коумин должен был считаться взрослым, многие из них все еще порывались погладить его по головке или взъерошить рыжие волосы, вместо того чтобы поцеловать в губы.
Когда поздравления закончились и Коумин вновь огляделся по сторонам, он приметил воина, стоявшего неподалеку, в нескольких шагах, и посматривавшего на него. Солдат оставил где-то свое шоковое копье и снял боевую накидку из фанклота, но лицо его было скрыто под шлемом, сделанным в виде головы чудовищного насекомого, хотя черное шок-забрало и было поднято. Поймав на себе любопытствующий взгляд, солдат снял шлем. Лицо воина оказалось совсем молодым – он был всего лет на пять старше Коумина, но этот немигающий взгляд… Должно быть, его тоже отобрали для обучения в десять лет, решил Коумин; как хорошо, что из Айил не делают солдат.
