– Господи боже правый! – перекрестился разом побледневший Борис. – Я все понял: ты больна. То-то, я смотрю, ты какая-то не такая: то бледнеешь, то краснеешь, то тебя мутит, то бросает в холод, то в жар. Но ты не волнуйся – вылечим. Хороших врачей в Андорре нет, но есть замечательные знахари или, как их называют, народные целители. Ты не представляешь, какие они знают рецепты. А какие у нас источники! Искупаешься разок-другой, и хвори как не бывало. Я уж не говорю…
– Ты можешь помолчать? – перебила его Тереза. – Никакой хвори у меня нет, я абсолютно здорова. Но есть кое-что посерьезнее. Вот здесь, – показала она на живот, – кто-то поселился. Живет себе, как ему вздумается, и вгоняет меня то в жар, то в холод.
– Да ты что?! – вскочил Борис. – Не может быть! Дай послушать! – кинулся он к Терезе. – А ножками уже сучит? Наружу не просится?
– Наружу ему рановато, – расплылась в счастливой улыбке Тереза, – но познакомиться с папашкой не прочь.
– Боже, боже, неужели это случилось?! – крутился по комнате ошалевший от счастья Борис. – Неужели у меня будет сын? А может, и сын, и дочь сразу, ведь так бывает. Тереза, Терезочка моя дорогая, – грохнулся он перед ней на колени, – хочешь, верь, хочешь, не верь, но я на седьмом небе. А ты? Ты рада, ты счастлива?
– Теперь да, – растрепала Тереза его кое-как уложенный пробор. – Теперь, когда вижу, как счастлив ты, счастлива и я. Но не до конца, – проснулась в ней католичка. – Ребенка, рожденного в грехе, не станет крестить ни один священник.
– В каком еще грехе?! – вскочил на ноги Борис. – Не допустим, не позволим! – продолжал он ликовать. – Как президент свободной и независимой Андорры сейчас же выпишу себе брачное свидетельство, а так как здесь нет ни одного православного священника, венчаться махнем в Париж: там есть отец Дионисий, который сперва венчал, а потом отпевал моего большого друга Костина. Но тебе придется перейти в православие. Как ты к этому относишься, твои религиозные принципы это позволяют?
– Да никак я к этому не отношусь, – махнула рукой Тереза. – Можем вообще не венчаться: я же коммунистка, а все коммунисты, как ты знаешь, атеисты.
– Ну уж нет! – решительно возразил Борис. – Не забывай, что тебе предстоит стать первой леди Андорры, тебе придется встречаться с женами президентов и премьер-министров ведущих стран Европы, а там атеизм не в моде. Так что будем венчаться, и точка! – слегка притопнул Борис.
– Как скажете, мой дорогой супруг, – подыграла ему Тереза. – Я должна быть покорной женой, поэтому слушаюсь и повинуюсь. Борька, Борька, мой дорогой Борька, – обняла она его. – Как же я тебя, разудалая ты голова, люблю! Ты увидишь, я буду хорошей женой. И хорошей матерью, – добавила она.
То ли в тот день были густые облака, то ли не в ту сторону дул ветер, но небеса этих слов не услышали, и все получилось не так, как планировали Борис и Тереза.
А вот Михаил с Марией нашли свое счастье. В доме синдика Роблеса жило восемь испанских ребятишек. Они были сыты, одеты, обуты, но их глаза светились такой болью и печалью, что, погладив двоих мальчишек по голове, которые на это никак не отреагировали, Мария расплакалась и ушла в другую комнату.
– Из нашей затеи ничего не получится, – сквозь слезы говорила она, – этим мальчишкам по шесть-семь лет, они хорошо помнят родителей, и чужая тетка для них всегда будет чужой.
– Ну, не грудного же нам брать, – как мог утешал ее Кольцов, – да таких здесь и нет.
– Ничего у нас не получится, – снова заплакала Мария и приложила руку к сердцу.
– Жмет? – забеспокоился Кольцов. – Сейчас принесу водички.
– Не надо. Лучше открой окно, а то здесь душно.
И надо же так случиться, что, открывая окно, Михаил задел горшок с цветком, который свалился наружу.
– А-а-а, – раздался из-за окна тоненький голосок, перешедший в безутешный плач.
– Что такое, что случилось? – высунулась в окно Мария. – Батюшки, Михаил, да ты столкнул цветок прямо на голову мальчонки.
– Я сейчас, – выскочил во двор Михаил. – Надо же, какой я рассолода, – подхватил он на руки чернявенького мальчишку. Я не нарочно, я нечаянно, – гладил он его по голове. – Я больше не буду, честное слово, не буду.
Мальчик тут же перестал плакать, доверчиво прильнул к груди Михаила и обнял его за шею. И тут в груди Кольцова что-то оборвалось!
Сердце так бешено заколотилось о ребра, а горло перехватил такой сладкий спазм, что он изо всех сил стиснул маленькое, беззащитное тельце, и из его глаз сами собой брызнули благодатные слезы.
– Это он, – внес Михаил в комнату ребенка. – Он меня принял, – погладил он мальчика по голове. – Ты понимаешь, не я его принял, а он меня. Это куда важнее.
