– Можно вопрос? – Зиминский, будто ученик на уроке, поднял руку. Доцент великодушно кивнула. – Вот вы говорите, что, мол, перекраивают человека, вживляют чуждые механизмы. А скажите, каким образом нейросетевой чип, который необходим для слияния разумов, более бездушен и чужд человеческой биологии, чем, скажем, зубной имплантат? Или стент кровеносных сосудов? Или коронарный шунт? Или кохлеарный имплантат? Или имплантаты сетчатки глаза? Или хотя бы обыкновенные протезы для ампутированных конечностей?
Денисенко открыла рот, желая что-то сказать, но Зиминский продолжал:
– Киборгизация человеческого тела – процесс, который сегодня идет полным ходом и из года в год набирает обороты, причем заметьте – без всяких пришельцев. И вот в связи с этим мне просто непонятно: что неэтичного в том, что мы сделаем шаг вперед и установим имплантат в наш мозг? Да, это будет выполнено посредством внеземных технологий. Но что аморального в том, чтобы принять помощь, которая сделает нас только лучше?
– Сделает нас лучше? – грозно переспросила Ирина Романовна, развернувшись к директору фонда всем телом и уперев руку в бок. – А кто дал им право нас улучшать? Откуда им, созданиям совершенно иных миров, знать, как лучше? Только тот факт, что они находятся на более высокой ступени технологического развития, еще не означает, что они имеют право заниматься селекцией и выводить улучшенный сорт человека. Люди – не домашняя скотина, а индивид – не фигурка из конструктора лего, в которую можно добавить новую деталь по вкусу. Да, я согласна, прогресс идет, и мы медленно движемся в сторону большей киборгизации. Но мы остаемся при этом людьми! Вот что важно, уважаемый Алексей Юрьевич, важно остаться человеком.
Ведущая хотела было передать слово Зиминскому, но тот не стал ждать, взял его сам.
– А вы, очевидно, полагаете, что человечество достойно того, чтобы законсервировать его в том виде, в котором оно существует сейчас? Сами же только что говорили, причем совершенно справедливо, что мы – не венец творения. Неужели вы считаете, что войны, болезни, голод, насилие, а также старение и смерть – это то, что нам, следуя некоему моральному императиву, необходимо сохранять и продолжать от этого страдать, лишь бы оставаться людьми?
– Да, да, да, – терпеливо проговорила доцент, словно читала лекцию студентам, – у человека как индивида и у людей в целом есть свои слабые стороны, но в этом и проявится сила нашего духа, если мы сами поборем в себе наше зло и сделаем себя лучше. Сами, понимаете? Сами! Не потеряв при этом своей идентичности, своей сути. Это будет венцом человеческой нравственной эволюции, шедшей с пещерных времен в средневековье и далее в индустриальную и постиндустриальную эпоху вплоть до современности.
– А если нам в этом помогут и движение эволюции ускорят, то что, весь процесс перестанет быть этичным? – в голосе Зиминского стал заметен явный сарказм. – По вашей логике, нам следует запретить школы, ведь дети должны набираться знаний сами. Ходить к врачам тоже пора перестать, выздоравливать мы должны сами, так гораздо этичнее.
– Не передергивайте, Алексей Юрьевич, если мы при этом останемся людьми, то почему бы и нет, пусть помогают.
– Здесь я с вами полностью согласен, – встрял вдруг протоиерей, – важно не потерять своей божественной сути, святого духа, который вдохнул в нас Господь. Оставаться человеком должно быть нашим главным нравственным ориентиром.
– Честно говоря, я не понимаю, каким образом вживление нейросетевого чипа сделает нас нелюдьми? – задумчиво проговорил Зиминский, глядя на своих оппонентов.
– Мы станем единым мозгом, одним организмом, – ответила Денисенко. – В моем понимании, перейти в такую форму существования равносильно перестать быть человеком. Мы превратимся в кого-то иного, возможно, в одно единое существо, или мегамозг, или даже еще радикальнее – соединившись нашим слитым мозгом с иными разумами, мы растворимся в них. Как ни крути, а людьми в том смысле, который мы сейчас вкладываем в это понятие, и в той форме, в которой этот вид нам сейчас известен, мы быть перестанем.
– Похоже, вы правы, – решила напомнить о своем существовании ведущая, хотя режиссеры и так во время дискуссии демонстрировали ее во всевозможных ракурсах и планах, – в сегодняшнем мире так важно не потерять себя.
Директор фонда, казалось, не услышал ее отвлеченного замечания, а сосредоточил внимание на женщине в строгом сером костюме. Та взирала на него с вызовом, словно знала, что он в этой студии единственный, кто мог что-то противопоставить ее аргументам.
– А зачем, скажите мне пожалуйста, уважаемая Ирина Романовна, зачем мне оставаться человеком, если я могу стать кем-то несравнимо лучше, умнее, сильнее? И не только я, а все! Все люди на Земле получат возможность слиться воедино и стать лучше и как индивиды, и как вид.