— Мисс Ополчение, — зло исподлобья посмотрела я на уже своего бывшего кумира. — В прошлую нашу встречу вы говорили о доверии и о том, как оно важно, но как я могу доверять вам после этих слов? И как я могу доверять команде, в рядах которой состоит тварь, ставшая причиной моего триггера? Не знаю, случалось ли с вами что-то подобное, и чувствовали ли вы снедающую вас изнутри черную ненависть к кому-то, и, если чувствовали, скажите, смогли ли бы вы работать с ним или с ней в одной команде и прикрывать спину, зная, что вас прикроют в ответ? Смогли бы улыбаться на камеру, будто ничего этого нет, подавляя желание вцепиться обидчику в глотку? Смогли бы
— … Нет… — наконец призналась Мисс Ополчение. Надо же, думала, снова начнет говорить про высокий моральный облик и то, что в Стражи не допустили бы никого такого. А София тогда кто?
— Тогда, простите, но дальнейший разговор не имеет смысла, — резко закончила я, направляясь к двери. — Поверить красивым словам и рекламным брошюркам просто, но пока в Стражах будет эта тварь, это всё будет лишь пустыми словами, а доверять можно в первую очередь действиям. Так что еще раз простите, но мне лучше уйти, — говорю я, уже захлопывая за собой дверь в палату. Настроение было отвратным, и это после первого же дня помощи в больнице. Пожалуй, стоит действительно взять пару выходных. Убить еще парочку проекций и наконец посмотреть, что это за Нижний Город, про который говорилось в награде. Но сперва стоит всё же закончить это чертов проклятый день, разобравшись с одним крысиным недоразумением.
Незадолго до ухода из больницы. Панацея.
— Ну, хоть какая-то польза от тебя всё же есть, — хмыкнула Эми себе под нос, заканчивая переодеваться из своего «костюма» (если едва ли не наволочку с красным крестом можно было именовать столь гордым словом). Иногда она определенно завидовала другим, нормальным кейпам, над головой которых не стоит Кэрол (матерью называть эту женщину она не могла даже в мыслях), разыскивая в каждом её действии или слове намек непонятно на что.
И если её сестра в открытую завидовала технарскому костюму новенькой, то вот сама Панацея завидовала той свободе, которая у неё была. Хочет — идет лечить. Хочет — идет в патруль со Славой (а вот это уже реально завидно!), а хочет — устраивает ночные рейды по всяким забулдыгам (кейп, что тут еще надо объяснять?). Хотя Эми не видела особого смысла в том, что Азура вбила себе в голову про помощь в больнице, но и спорить попусту тоже не стала. Пара-тройка десятков жизней не стоят того, что ты уже через час забудешь лица спасаемых. В итоге для самой известной целительницы мира работа в больнице из повода для радости и возможности почувствовать себя нужной кому-то, значимой, давно уже превратилась в опостылевшую рутину, вызывающую лишь раздражение и тщательно задавливаемое разочарование. Каждый раз, касаясь человека, она видела полное его строение: все уязвимости, ошибки в геноме, заболевания, патологии буквально на клеточном уровне, — и каждый раз с разочарованием и страхом отбрасывала закрадывающуюся в подсознание мысль «А что, если?».
Что, если немного исправить допущенные природой ошибки, изменить дурную наследственность, улучшить мышцы, кости, сухожилия, оптимизировать работу внутренних органов, ускорить работу мозга. Да даже без последнего получился бы буквально другой человек! Быстрее, сильнее, выносливее, лучше, не страдающий множеством заболеваний, о которых он может даже не подозревать, но при этом мозгами такой же, каким был до операции, что было бы устраивающим все заинтересованные стороны компромиссом. Но каждый раз она сдерживала себя, потому что знала, что будет за это — Клетка. Сама тюрьма для опасных суперзлодеев не столько пугала Эми, сколько возможность остаться без Славы. Даже не рассматривая собственный мозг под микроскопом, Панацея понимала, что это уже наркотик, зависимость, но ничего с этим не делала. Да и поделать, откровенно говоря, не могла.
— Спасибо тебе, о великая Панацея, что наконец признала меня достойной, — с сарказмом хмыкнула Азура, после чего глубоко вдохнула и уже нормальным голосом продолжила. — Прости, что срываюсь. Отвратительный день.
