ФРС не удалось спасти около десяти тысяч банков, что неприятно потрясло не только вкладчиков и акционеров этих самых банков, но и всю систему: сжалось предложение денег, высох кредит. Объемы наличности под подушкой с 1929 по 1933 год подскочили на 31 %, резервы коммерческих банков почти не изменились (оставшиеся в живых держали в запасе даже больше, чем требовалось), а вот положение с вкладами и ссудами было аховым – те сократились на 37 % и 47 % соответственно. Но проценты не дают всей картины – убийственная логика “великого сжатия” куда лучше прослеживается на абсолютных показателях. Так, на руках у граждан оказались дополнительные 1,2 миллиарда долларов, банки же приняли на 15,6 миллиарда долларов меньше вкладов, чем четырьмя годами раньше, ссудные книги похудели без малого на 20 миллиардов долларов, то есть на 19 % ВВП США за 1929 год91.
Когда-то давным-давно ученые-историки стеснялись утверждать, что история – хороший учитель. То ли дело экономисты: уже два их поколения пытаются докопаться до причин Великой депрессии, и если труды увенчаются успехом, думают они, трагедия точно не повторится. Пока все усилия тщетны. Совместный труд сотен исследователей дал много плодов, но важнее всего вот что: неумелая или даже недостаточно гибкая денежная политика в условиях падения цен на самые широкие классы активов способна обратить сжатие в спад, а спад – в полновесную депрессию. Фридман и Шварц убеждены: ФРС была обязана уже с 1929 года закачивать в истекавшую кровью банковскую систему дополнительную ликвидность – с помощью крупномасштабных операций на открытом рынке – и увеличивать, а никак не снижать кредитование коммерческих банков через дисконтное окно. Они также полагают, что отток золота из страны не привлек к себе должного внимания. И в наше время многие винят золотой стандарт в том, что в промежутке между двумя войнами он разносил финансовую заразу по всему миру (например, во время европейского банковского и валютного кризиса в 1931 году)92. Вот вам и второй урок: прочность обменного курса не так желанна сама по себе, чтобы оправдать потери от дефляции. Нам есть чему поучиться у истории, а любому, кто в этом сомневается, я предлагаю сверить действия нынешнего председателя Федеральной резервной системы с содержанием его научных статен93.
Бывает, что важнейшие с точки зрения истории события становятся таковыми просто потому, что не происходят в действительности. Эту мысль прекрасно выразил экономист Хайман Мински: “Самое значительное явление эпохи после Второй мировой войны осталось за кадром: мир не подвергся глубокой и продолжительной депрессии”94. Это тем более удивительно потому, что “черных” дней за это время было предостаточно.
Если бы движения индексов фондового рынка подчинялись тому же статистическому распределению, что и, скажем, рост разных людей, то мы обошлись бы и без таких дней. Тогда чаще всего мы бы наблюдали чуть заметные отклонения и лишь изредка – скачки вверх или вниз. Сами посудите, мало кто из нас ниже метра двадцати или выше двух сорока. Если разбить отрезок от тех же но до 240 сантиметров на, например, десятисантиметровые промежутки, а затем измерить рост всех юношей, посещающих мой курс по финансовой истории, и отметить крестиком попадание в соответствующую группу, то на листе бумаги появится знаменитая колоколообразная кривая, и я не глядя скажу, что почти все мои ученики очутятся в пределах 12–13 сантиметров слева или справа от среднестатистического роста американского мужчины (примерно 178 сантиметров). Финансовых рынков это не касается. Попробуйте перенести на бумагу ежемесячные движения Доу-Джонса – они не скучатся в середине, не обнаружится и недостатка в значительных подъемах и падениях (в статистике говорят о “тяжелых хвостах” распределения). Если бы фондовый рынок, как и человеческий рост, следовал “нормальному распределению” с его напоминающей колокол кривой, то годовой обвал на 10 % или больше случался бы только раз в пятьсот лет, а Доу-Джонс выкидывает подобные фортели каждые пять95. О падениях на 20 %, казалось бы, и говорить нечего – много вы видели людей ростом ниже 30 сантиметров? – но за истекшее столетие Доу-Джонс целых девять раз терял одну пятую своего веса.
