Поначалу он думал о том, что было бы хорошо звать Катю в гости в те моменты, когда дома никого нет, но как раз это оказалось задачей практически неразрешимой. Поскольку и наука, и промышленность разрушались на глазах, дома почти постоянно болтался кто-нибудь из родителей; по крайней мере, мама все чаще возвращалась к мысли о необходимости уехать, так что всерьез к работе, как ему казалось, они уже не относились. Кроме того, дома много и довольно беспорядочно находилась Аря, хотя как раз ее можно было попросить пойти к подруге, в кино или в тот же музей. Но вот как раз сказать Кате что-нибудь вроде «Давай-ка перепихнемся по-быстрому, пока кто-нибудь не ввалился» было совершенно невозможным. На самом деле, в глубине души Митя и вообще не был уверен, что именно таких отношений с Катей он хочет; скорее ему хотелось быть рядом с ней, говорить с ней обо всем на свете, о том, что их радует, что тревожит, что удивляет, расстраивает, мечтать, сердиться; но он понимал, что определенные сексуальные обязательства к таким отношениям обычно прилагаются или, по крайней мере, должны приложиться в относительно обозримое время.
Как это ни странно, Катины родители оказались чуть более гостеприимны. Судя по тому, что Катя рассказывала, приводить в гости друзей любого пола отец запрещал ей почти категорически, но привести Митю почему-то разрешил, предложил им посидеть на кухне попить чаю и ушел к себе. Катина мама заварила для них чай, расставила чашки, что-то спросила про Митиных родителей. Минут через пятнадцать на кухню вернулся Катин отец, спросил, нашли ли они пирог, поинтересовался, когда Митя собирается возвращаться домой и не поздно ли это будет по нынешним неспокойным временам. Митя еще немного посидел на краю кухонной табуретки и действительно быстро ушел.
Еще одним привычным местом, которое теперь оказалось для Мити практически недоступным, была их дача. После смерти деда представители Академии наук заявили, что дача принадлежит Академии и что ни у вдовы, ни у детей прав на нее нет. Бабушке дача была особенно дорога, в том числе и как память о деде. Раз за разом безрезультатно, а потом уж и почти безнадежно она ходила по кабинетам бывших друзей деда и, в особенности, его бывших учеников, с каменными лицами объяснявших ей, среди всеобщего куража беззакония, обмана и грабежа, что «закон есть закон» и «поделать с этим они ничего не могут». Митя и Аря были к даче тоже очень привязаны, и не меньше, чем к самому дому, к огромным соснам на их участке, но если Аря уже мысленно была в пути, то Мите было обидно почти до слез. Родители же почему-то вбили себе в голову, что если они будут жить на даче постоянно или почти постоянно, то отобрать ее у них никто не сможет, так же как никто не может отобрать квартиру, в которой живут, и не только кооперативную квартиру, но и находящуюся в полной государственной собственности. Так что по крайней мере на все выходные, если не получалось чаще, хотя бы один из них уезжал на дачу. Логика их действий была Мите не вполне понятна; так что иногда он отвечал себе, что они делают все правильно и это именно он не понимает, как устроены бюрократические нормы и лабиринты, а иногда, наоборот, думал о том, что как раз они все хуже ориентируются в этой столь быстро меняющейся и рушащейся реальности. Ему было горько, и ездить на дачу он практически перестал.