Он остановился, Катя остановилась тоже. И он снова не знал, как правильно себя вести. Чуть развернувшись и все равно крайне неловко он положил руки ей на предплечья, не пытаясь их обхватить, не сжимая пальцы, но она не отстранилась, наоборот, повернулась к нему лицом. Мите захотелось сказать что-нибудь смешное, сбросить с себя это тяжелое бремя неопределенности, но он удержался. Посмотрел ей в глаза, попытался улыбнуться. Так и не отстраняясь, Катя прямо и внимательно смотрела ему в глаза, смотрела так, как женщины смотрят редко, «даже девицы с Ротонды», – почему-то подумал Митя, – но на улыбку не ответила. Ему казалось, что это длится необыкновенно долго, что время почти застыло. Митя подумал, что теперь он, наверное, должен Катю поцеловать, но под ее столь неуместным внимательным взглядом терялся все больше. Чуть-чуть к ней приблизился, так что теперь чувствовал на своем лице ее теплое дыхание. Катя сбросила его руки, положила ладони ему на затылок и поцеловала его сама, точнее просто прикоснулась губами к губам. У нее были холодные губы. Митя целовал ее снова и снова, но ее губы оставались почти такими же холодными, как и во время первого поцелуя, а в ответ двигались осторожно и чуть неуверенно. Неожиданно Митя понял, что у него закрыты глаза, удивился, открыл и встретил Катин взгляд, все такой же прямой. Ее глаза сияли. Он снова поцеловал ее потеплевшие губы, вдохнул ее горячее дыхание и ее светящийся взгляд.
А вот что со всем этим делать, они оба решительно не знали. Бесконечно ходить по все еще морозным улицам было не так уж невозможно, но холодно и немного странно. На набережных было еще холоднее, холодно даже в садах. В Катин институт пускали только по студбилетам, хотя иногда Мите все же удавалось пробраться. Они пытались встречаться в пирожковых, кондитерских и кафе, но там постоянно были люди, ходившие мимо них, а большинство столиков оказывались столь неудобными, что долго за ними было не просидеть. Тогда они вспомнили про кино. Действительно, кинотеатры оказались более удобным местом, хотя теперь там шли либо американский ширпотреб со стрельбой, трупами и бранью, либо перестроечная чернуха, выплескивавшая на зрителей нескончаемый поток отбросов разрушаемой жизни. Поначалу целоваться на задних рядах казалось романтичным, хотя и не совсем по возрасту, но потом Катя начала все больше смотреть на экран.
– Ладно уж содержание, – как-то сказала она. – Но ведь они даже камеру держать разучились. И как быстро это происходит.
– Все еще наладится, – уверенно ответил Митя почти что маминым голосом. – Просто мутный поток. Но он тоже пройдет. Для того чтобы либеральное сознание сложилось, нужно время.
Лучше получалось встречаться в музеях, и Митина детская гордость за многокилометровые ленинградские музейные залы получила теперь новый особый смысл. По сравнению с временами их детства в музеях было неожиданно просторно, почти пусто. В эрмитажных «Больших просветах» стояли широкие, обитые бархатом диваны для посетителей, но даже они часто оставались полупустыми. А еще для них, хорошо знакомых с теми экспозициями, куда толпы не заходили и раньше, открывались целые пустые миры, где они оставались один на один с древними кочевниками, мало кому интересными и в лучшие времена, а теперь вовсе забытыми, и редкими бабушками-смотрительницами, уже знавшими их в лицо и сочувственно наблюдавшими за их повторяющимися прогулками. В библиотеках было еще лучше, особенно в библиотеке Маяковского на Фонтанке. Вход туда был свободным, а сама библиотека огромной и разнообразной, так что там всегда можно было заказать книги, которые действительно хотелось открыть, и, сидя в читальном зале, счастливо болтать шепотом или переписываться. И все-таки иногда Митя обнаруживал, что почти что инстинктивно завидует гопникам, спокойно обжимавшимся, а поближе к вечеру еще и совокуплявшимся у теплых батарей в парадных хрущевок. Проходящие жильцы отводили глаза и старались быстро подняться к своим квартирам. Ему было стыдно за эти мысли, и Кате он, разумеется, ничего об этом не говорил.
Поначалу Митя попытался позвать Катю домой, впрочем рассказав о ней только Аре. Аря его не продала, но Катя ей никогда не нравилась. Папа был с ней радушен, как старался быть радушен со всеми, но равнодушен, а вот мама в тот же вечер наорала на Митю, что он «привел в дом потомственную антисемитку».
– Это внучка ближайшего друга твоего покойного отца, – возразил Митя.
– Внучка за деда не отвечает, – ответила мама все так же на повышенных тонах и, как Митя стал теперь часто замечать, не чувствуя особой потребности как в обосновании уместности своих высказываний и мнений, так и в том, чтобы придать им логически консистентную форму.
Ни Аря, ни папа за Катю не вступились; и особенно больно было то, что так поступила Аря. Митя промолчал, но почувствовал себя очень одиноким. А потом вспомнил, что теперь существует Катя; сердце согрелось и растаяло.