– Обещаю, – добавила Арина. – А мы всегда держим слово. Спросите родителей.
Но уже через пару дней Тамара Львовна снова начала спрашивать Арину, что именно она собирается делать дальше; эти вопросы становились все более настойчивыми, а потом и агрессивными. Так продолжалось практически каждый день. Только тогда Арина вспомнила про Инночку; набрала ее телефон. Ответил незнакомый низкий голос на иврите. Инночки рядом не было, но голос пообещал все записать и передать. На ломаном иврите Арина продиктовала телефон и попросила перезвонить. К ее удивлению, Инночка перезвонила. Оказалось, что она живет в кибуце. Там надо было работать, но все остальное кибуц оплачивал. Это называлось программой «Здравствуй, родина», но оформить надо было официально. Арина оформила. Снова погрузила на правое плечо баул, попрощалась и отправилась в кибуц. По дороге душа начала медленно оттаивать; хоть немного это было чем-то похожим на то, как она себе все это представляла. В кибуце ее поселили в один из строительных вагончиков, которые здесь почему-то называли «караванами». Комната в вагончике была рассчитана на двоих, и ее подселили к девице из Молдавии. В первую же ночь девица привела к себе вдрабадан пьяного молодого человека; в темноте с соседней койки довольно долго раздавалось тяжелое пыхтение и повизгивание. Караван чуть скрипел. Но наутро Инночка куда-то сходила, как она объяснила Арине, где-то «поныла», и Арину и Инночку перевели в одну комнату. «Я вообще ничего не понимаю в людях», – подумала Арина, глядя на Инночку с благодарностью, растроганная почти до слез. Рано утром следующего дня они с Инночкой вышли работать на конвейере на кибуцной фабрике по производству маринованных помидоров. Так началась ее новая жизнь в ее первом доме на новообретенной родине.
Работа была не столько физически утомительной, сколько изматывающей своей бессмысленностью. Но и сама Арина как бы одеревенела, так что эта рутина давалась ей легче, чем она поначалу ожидала. Контраст между тем, что она себе представляла, и тем, что происходило на самом деле, был столь абсолютным, что она впала в почти постоянную, хотя и вялотекущую прострацию; к своему удивлению, за исключением повторяющихся приступов черного и глухого отчаяния, большую часть времени она практически ничего не чувствовала. Тяжелее всего было вставать по утрам, но не от усталости, а от какого-то незнакомого чувства утраты самой воли к движению тела; больше всего ей хотелось просто остаться лежать и никогда больше с постели не вставать. А вот поднявшись, она постепенно начинала действовать довольно быстро и эффективно, почти как автомат: чистила зубы, влезала под душ, одевалась, шла в кибуцную столовую, потом на фабрику, начинала переворачивать и переставлять банки с помидорами.
Кроме того, ее быстро обучили тому, что существует множество способов эту рутину скрасить. Простейший из них заключался в алкоголе. Судя по всему, местное руководство программы «Здравствуй, родина» подозревало всех репатриантов в том, что они являются алкоголиками, а с проблемой отрезанных на конвейере пальцев иметь дело никому не хотелось, так что при входе на помидорную фабрику их шмонали на предмет алкоголя, хотя и не очень тщательно. Арине это представлялось смесью наивности с глупостью; убедившись в том, что водку невозможно приносить в бутылках, ее стали переливать во фляжки для воды, потом в стандартные бутылки из-под минералки, а когда охранники стали нюхать и их тоже, перед выходом водку стали заливать в маленькие полиэтиленовые мешки, эти мешки прятали в питы, которые убирали в пакеты для завтраков. Через некоторое время питы все равно начинали протекать, но главное, что водка была уже внутри, и к середине дня добрая треть участников помидорного процесса смотрела друг на друга остекленевшими глазами.