Однако более активное участие в попойках принесло с собой проблемы несколько иного свойства, хотя, по мнению Инночки, и вполне ожидаемые. К ней стали лучше относиться, но и больше приставать. Прийти к общему мнению по этому поводу они с Инночкой не смогли. Инночке казалось, что таким образом женщина и способна ощутить, что для окружающих мужчин она не фонарный столб, а Арина так не думала. Кроме того, ей еще не удавалось допиться до того состояния, при котором ее бы начала волновать проблема, что о ней думают окружающие люди, и уж тем более окружающие мужики. В один из горячих августовских вечеров, когда она ненадолго вышла из духоты вечеринки вдохнуть свежего ветра с запахом навоза с кибуцных полей, буквально в пяти метрах от входа в караван ее попытался лапать один персонаж, которого звали Игорек; его имя она и узнала-то всего несколько дней назад, и то случайно. Арина сделала несколько шагов назад; персонаж попер на нее, пытаясь прижать ее всей своей тяжелой проспиртованной массой к стене каравана. Дыхнул перегаром. Арина еще твердо держалась на ногах и со всей дури съездила ему по морде. Нагнулась и взяла в левую руку лежавшую в палисаднике палку. Продолжала внимательно смотреть на него, готовясь в случае чего закричать; персонаж чуть покачивался.
– С-сука, – прошипел Игорек, еще раз качнувшись. – Ты меня еще узнаешь. Мы с тобой, блядь, еще встретимся. В тихом темном месте. По самые уши, блядь, засуну.
Арина продолжала стоять не двигаясь; проследила взглядом за тем, как он вернулся назад в караван. Пошла вперед по дорожке. Ей было отвратительно до рвоты, страшно, а еще ее пошатывало. Потом немного отлегло.
Она несколько раз глубоко вдохнула, глубоко выдохнула.
– Что тебе снится, – спела она, – крейсер «Аврора», в час, когда утро встает над Невой?
И еще ей было невыносимо одиноко.
Через кибуцные ворота она вышла на дорогу. Постояла на обочине, вытянула руку; буквально вторая машина остановилась.
– Садись, – неожиданно приветливо сказал на иврите водитель.
Арина уже начала открывать дверцу и вдруг остановилась.
– Ты вообще куда едешь? – спросила она, чуть запинаясь.
– А куда тебе нужно?
– В Ленинград.
От тоски снова сжало сердце.
– Отлично. Садись. – Он перегнулся через пустое сиденье и приоткрыл перед ней дверь.
– Тебе по дороге?
– Мне все по дороге. Не волнуйся, куколка.
– Это далеко.
– Значит, сделаю крюк, – ответил водитель еще более бодрым и ласковым голосом.
«А может, и пофигу, – подумала Арина. – Не один, так другой. Этот хоть, кажется, даже милый». Вернулась к приоткрытой дверце машины.
Но в этот момент водитель не выдержал, схватил ее за руку и начал затаскивать внутрь машины. Она обнаружила, что в левой руке все еще держит палку, и этой палкой врезала ему по запястью. Его пальцы раскрылись.
– Пьяная русская шлюха, – заорал он, – сейчас ты меня узнаешь.
Продолжая осыпать ее бранью и проклятиями, водитель начал выбираться через дверцу со своей стороны. Арина развернулась и побежала к освещенному входу в кибуц. В будке охраны кибуца приоткрылась дверь, и на пороге появился сторож, еще не вполне осознавший, что именно происходит, но на всякий случай уже вытаскивавший пистолет из кобуры. Видимо, водитель вернулся назад, потому что машина взвыла и быстро исчезла за поворотом.
– Тебя пытались похитить? – спросил сторож, стараясь максимально ясно выговаривать слова.
– Кажется.
– Террорист?
– Мудак, – ответила она по-русски. Потом подумала и добавила: – Как и все остальные.
Для Мити утро началось с балета; точнее, по утверждению родителей, с «Лебединого озера». Любому советскому человеку было известно, что ничего хорошего от «Лебединого озера» ждать не следует.
– Мог бы уже и подняться, – едва завидев его, заорала мама. – В Москве государственный переворот.
Поначалу к этим крикам Митя всерьез не отнесся. Было теплое августовское утро, в окна сквозь тюлевые занавески с широко раздернутыми шторами падал чуть приглушенный позднелетний ленинградский свет. «Ну переворот и переворот», – со скукой подумал он; сколько за эти два года уже было массовых интеллигентских истерик на самые разные темы; всех и не вспомнить. Но по телевизору дикторша действительно зачитывала повторяющийся текст, впрочем не самый длинный. Текст был написан скучным казенным языком – суконным, подумал Митя, но в целом в нем говорилось о каких-то трюизмах, спорить с которыми казалось занятием несколько странным. «В целях преодоления глубокого и всестороннего кризиса, политической, межнациональной и гражданской конфронтации, – говорил телевизор, – хаоса и анархии, которые угрожают жизни и безопасности граждан Советского Союза, суверенитету, территориальной целостности, свободе и независимости нашего государства…» Учитывая нарастающий хаос, цепочку неудачных, а в значительной степени и катастрофических экономических экспериментов, захваченные уголовниками улицы и кровавые погромы на национальных окраинах, пытаться мысленно спорить со всей этой преамбулой показалось ему излишним, и Митя стал ждать, какой же из всего этого следует вывод. Но его отвлекли.