– Нечисть, мерзавцы, сталинисты, – придушенным от ненависти голосом сказала мама. – Хотят вернуть нас в свою железную клетку.
– Успокойся, – попытался возразить отец. – Поговорят, и все будет как обычно. Согласись, все действительно пошло не совсем так, как когда-то хотелось.
«В соответствии со статьей 127/3 Конституции СССР и статьей 2 Закона СССР о правовом режиме чрезвычайного положения, – продолжал телевизор, – и идя навстречу требованиям широких слоев населения о необходимости принятия самых решительных мер по предотвращению сползания общества к общенациональной катастрофе, обеспечения законности и порядка…»
Из дальнейшего следовало, что в целях восстановления власти закона создан какой-то чрезвычайный комитет, состоявший из людей, и так находившихся у власти.
– Сейчас начнут сажать, – убежденно сказала мама с ощутимо слышной смесью ненависти и страха.
На этот раз отец промолчал, и его молчание испугало Митю гораздо больше. Никаких дополнительных подробностей телевизор не сообщал, и нехватку информации, как обычно, восполняли множащиеся слухи. Не переставал звонить телефон, приходили и уходили соседи, все больше способствуя атмосфере неопределенности и растущего страха. Почти постоянно слушали «Радио Свобода», еще больше усиливавшее чувство страха и осознание произошедшей катастрофы. Чтобы не втягиваться в долгие объяснения и препирательства, Митя тихо оделся и почти бесшумно запер за собой дверь.
На пять вечера была обещана пресс-конференция; она состоялась, и на ней появились люди, в большинстве своем примелькавшиеся по ежедневным телевизионным новостям. К тому моменту Мити уже не было дома, так что и сделанное на той пресс-конференции сообщение он прочитал только через много лет, с удивлением подумав, что, когда по прошествии десятилетий это сообщение перечитают историки, им, скорее всего, будет трудно удержаться от некоторого чувства изумления от того эффекта, который оно произвело. По прошествии времени, подумал Митя, оно, вероятно, будет производить хорошее впечатление своей лаконичностью, резко контрастировавшей с монологическим многословием перестроечного времени. Наверное, историки отметят и то, что речь в нем шла об исторических событиях и процессах, которые впоследствии едва ли можно будет оспорить, основываясь на фактическом материале. Еще более удивительным им, вероятно, покажется то, сколь многое из самых мрачных прогнозов, представленных в том заявлении, было реализовано на практике и в самые ближайшие годы, и на протяжении последующих десятилетий. Разумеется, в тогдашней ситуации многочасового ожидания и перегретых страстей, под градом криков и телефонных звонков подробно эту речь никто не запомнил, да, наверное, почти никто и не услышал, но ее основные темы по большей части все же отпечатались в сознании.
В зачитанном в тот вечер заявлении шла речь о том, что государственный аппарат фактически потерял управление, утрачена власть законов, появились многочисленные незаконные органы управления на самых разных административных уровнях; на смену надежде пришли цинизм, жажда наживы и власть насилия. В сообщении подчеркивались опасности растущего экстремизма, национализма и насилия, говорилось о том, что истерический всплеск национализма обслуживает вполне материальные интересы конкретных людей и социальных групп, говорилось о глубоком экономическом кризисе, угрозе разграбления общественных ресурсов, всевластии криминального бизнеса, организованной и уличной преступности, катастрофическом росте бедности и разрушении механизмов социальной защиты, а также о том, что эти процессы фактически обслуживают интересы иностранных государств, заинтересованных в расчленении страны. «Такова горькая реальность», – с неожиданной искренностью писали авторы документа. В качестве позитивной части программы они обещали восстановление власти закона и легалистского мышления, возвращение к упорядоченным демократическим процессам, защиту прав личности, начало борьбы с бедностью и прекращение разрушения государства социальной защищенности; писали о необходимости прекратить кровопролитие и положить конец растущей власти уголовного мира, восстановить рабочую дисциплину.