Всю дорогу от остановки Митя бежал; неуклюже. Снег был тонким, свежим, под ним ощущался слой гололеда, накопившийся за неровные дни оттепелей и заморозков. Уже давно дворы почти никто не убирал. Лифт был сломан. В наступившей разрухе лифты не чинили тоже; или, по крайней мере, не сразу. Митя поднимался по лестнице и задыхался так, как будто карабкался на Эверест. Чуть шумело в ушах. А еще, кажется, впервые в жизни он ясно и отчетливо слышал свое сердце. За один пролет до Катиной квартиры он остановился, попытался успокоить дыхание, несколько раз вдохнул и выдохнул, поправил куртку, снял шапку и положил ее в карман, поднялся еще на один пролет и позвонил. Катя открыла почти сразу. Ваня выскочил за порог, встал на задние лапы, даже несколько раз подпрыгнул и стал лизать ему руки. Митя начал чесать ему голову, потом не выдержал и молча заплакал.
– Не кривляйся, – сказала Катя. – Решил так решил.
– Мне можно войти?
– Можно.
Митя вошел, отряхнул с сапог снег на коврик перед дверью; на коврике появились белые островки снежной пыли. Катя подошла чуть ближе, вытянула правую руку и за ним заперла. Митя беспомощно посмотрел на свои сапоги, потом на нее.
– Можешь разуться, – добавила Катя, – и взять тапки.
Ваня не понимал, что происходит, и, пока Митя переобувался, продолжал лизать ему руки. Это было необычно.
– Пойдем. Я заварила для тебя чай.
Они сели на табуретки, друг напротив друга. Ваня устроился под кухонным столом, между ногами. Ногой Митя чувствовал его теплое дыхание.
– Я никуда не уезжаю, – сказал Митя.
– Ты мне это уже говорил.
– Я вернусь.
– Не думаю.
– Почему? Ты можешь мне хотя бы это объяснить?
– По разным причинам, – ответила Катя. – В том числе и по очень простым. Как ты думаешь, сколько времени вот так вот может продолжаться?
– Не думаю, что долго.
– И я не думаю. Придет другая власть и закроет границы. Возможно, по-другому даже видимость порядка уже не навести. Вот и все.
– Но путчистов мы уже победили, – зачем-то сказал он.
– Это был не путч. Это был фарс. А продолжаться так не может. Значит, придут и другие. Так что это навсегда. Ты и сам это понимаешь.
– Нет, не понимаю, – резко возразил Митя. Он действительно так не считал.
Катя посмотрела на него прямо, внимательно и неприязненно. На ее лице, под свежим слоем несвойственного ей макияжа, была видна красноватая, казалось, даже чуть распаренная кожа, как бывает, когда не очень успешно пытаются смыть слезы. Смывать слезы Катя не умела; Митя вообще никогда не видел ее плачущей. Эта красноватая, неумело раскрашенная кожа странно контрастировала с белыми скулами и лежащими на столе ладонями.
– Катя, – сказал он, чуть запинаясь, – кажется, я никогда тебе этого не говорил, но вообще-то я тебя очень люблю.
– Это своевременное сообщение, – ответила она, продолжая внимательно на него смотреть.
– Поехали со мной. Вместе уедем, вместе найдем Арю, вместе вернемся.
Она продолжала молча смотреть, не опуская и не отводя глаз.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
– Что ты видишь вокруг? – неожиданно спросила она.
Митя пожал плечами, огляделся; на кухне ничего не изменилось; рассмотреть квартиру он не успел. Маленькая икона Богородицы на стене смотрела на них светлым, горестным и всепонимающим взглядом.
– Квартиру, дом, – сказал он.
– Правильно, дом.
– А за окном?
– Тоже дом? – наконец неуверенно ответил он. Он был расстроен и озадачен этим странным экзаменом.
Катя кивнула:
– Да. И это наш Ленинград. Как бы его ни переименовывали. А потом еще тысячи и тысячи километров. В некоторых местах ты был. Я была еще меньше. Но это все равно наш дом. И он сейчас горит. Хоть и зима.
Митя представил себе окруженную снегом пылающую северную избу, вроде того большого пятистенка, в котором их с Полей тогда приютили на Онеге. Красное на белом. Может быть, даже замерзшая река под косогором.
– Все проходит, – сказал он. – Так было написано на кольце царя Соломона.
Теперь молчала уже Катя.
– Ни я, ни ты, – добавил он, – ничего не можем с этим поделать. Вообще ничего. Можем просто сидеть и смотреть. Может быть, придется и голодать, если дальше пойдет все так же. Возможно, как-нибудь вечером одного из нас убьют гопники. Или бандиты по ошибке. А так мы уедем, и мы вернемся.
– Горящий дом не бросают, – спокойно и твердо сказала Катя.
Было видно, что это не всплеск чувств, не увлечение риторикой и не импровизация, что она говорит давно продуманное и прочувствованное.
– Никто никого не бросает. Я вынужден уехать, мы уедем и вернемся.
– Горящий дом бросают только подлецы.
Катя снова замолчала.