Плутая по городу, то погружаясь в темную глубину горечи, то поднимаясь над ее поверхностью, Митя думал о том, что выбрал то, что выбрал, хотя, наверное, чрезмерно импульсивно, но выбрал не потому, что неожиданно для себя смог ответить на вопрос, кого он любит больше: Арю, Катю или город. Катя была права, Ленинград просуществует и без него. Схлынут и бандиты, и гопники, и черносотенцы, и торгаши; все они останутся в дальней памяти страшным, почти что нереальным мороком, в который когда-нибудь будет тяжело поверить. Может быть, про эти времена даже начнут придумывать сказки. «Да и путчистов мы победили», – вдруг подумал Митя, но теперь эта мысль уже не показалась ему такой обнадеживающей, как три месяца назад. На смену застенчивым путчистам пришли люди, на которых, казалось, было написано, что они без колебаний пройдут по трупам. И все же в истории Ленинграда темные времена уже бывали, бывали времена и гораздо более ужасные, блокада, террор восемнадцатого года, много чего еще. Но все это накатывало страшными серыми и черными волнами, а потом все равно отходило в прошлое, а город снова поднимался над водой времени, несломленный и непобежденный, поднимался над руинами, над всеми погибшими и замученными. Так, конечно же, будет и теперь, раньше или позже, но для этого Ленинграду Митя не был нужен. Он вспомнил, как когда-то сказал Кате, что «ничто не бывает навечно»; и хотя бы в этом он, конечно, был прав. «Никогда не говори никогда», – добавил он и, подумав об источнике цитаты, неожиданно для себя рассмеялся.
Справится без него и Катя. Раз за разом он возвращался к тому последнему разговору и понимал то, чего не понял тогда, погруженный в приступ отчаяния, боли и горечи, занятый собой. Он понял, что после всего сказанного Катя не только ненавидит его, но и презирает. А чувство утраты не способно долго сосуществовать с презрением, и еще меньше способна пережить презрение любовь. Совсем скоро Катя скажет себе, что ее отец был прав и что ошибалась именно она; потом пройдет ненависть, за ней исчезнет и презрение. Иногда она будет ругать себя, но Митя надеялся, что чем дальше, тем реже. Ее светлая душа снова станет свободной. Но душа, подумал он, и особенно юная душа, обычно не остается пустой надолго; и место самоупреков займет новая любовь. В этой новой любви не будет памяти о прежней; презрение сотрет и ее. Мите хотелось, чтобы так оно и было, как он сейчас все это придумал; ему хотелось, чтобы у Кати все было хорошо. Катя справится. Возможно, она и вообще никогда его не любила. Катя справится; в себе он был уверен меньше. А еще ему стало очень грустно, что он больше никогда не увидит пса Ваню, но, возможно, Катя права: границу действительно закроют и никогда больше он не увидит ни Катю, ни Ленинград, ни Россию.
Тем временем начал идти редкий и мелкий снег.
Снег оседал на тротуарах и проезжей части. На проезжей части, особенно на больших улицах, он быстро превращался в бурую грязь, но на тротуарах уже не таял. Видимо, стало заметно холоднее, но Митя продолжал все так же бесцельно бродить. Местами и Мойка, и Нева, и Фонтанка уже подмерзли, снег падал на еще не устоявшийся тонкий лед. Митя снова вышел на Невский и сел в метро; пересел, вышел, проехал на троллейбусе четыре знакомые остановки; остановился на другой стороне двора. Шел снег, и он был уверен, что в вечерней снежной полутьме из окон его не видно; но, возможно, была открыта форточка, и Ваня его почувствовал. Он встал на задние лапы у самого окна, положив передние лапы на подоконник, и залаял с какой-то такой новой для него тоской, которую Митя никогда в его голосе не слышал. «Я выдумываю», – грустно подумал он и, чтобы не привлекать к себе внимания, постарался исчезнуть в вечернем снежном тумане между домами. «И, вздрогнув от счастья, – вдруг сказал он себе, – на птичий твой взор оглянусь». Все они справятся, продолжил Митя, не справится только Аря. И поэтому лететь он должен именно к ней. Замерзая и кутаясь все больше, он шел мимо новостроек, относительных, брежневского времени, но уже тоже полинявших и приходивших в упадок. Снег все падал, постепенно становясь все гуще; гуще и темнее становился и осенний вечер.