«Все-таки классы здесь какие-то странные, – подумал Митя, отвлекаясь. – Почти без окон или с крохотными окошками, как норы. Можно подумать, что все это здание закопано где-нибудь под землей, а ведь оно стоит себе на горе, да еще на какой основательной горе». Гора называлась Скопус. В рамках составленной для него учебной программы Митя мог записаться на два гуманитарных курса; этой возможностью он сразу же воспользовался, ради них на Скопус и приезжал. А соседней горой, которую, наверное, даже можно было бы увидеть в окне, совсем рядом, если бы эти самые окна были устроены каким-нибудь более вменяемым образом, была Масличная гора, но видно ее не было. Города практически не было видно тоже. «А жаль», – подумал Митя. Преподаватель же как раз добрался до того, что все является знаком. Митя остановился на этой мысли, по-разному ее покрутил, приложил ко всяким знакомым предметам и просто знакомым и пришел к выводу, что спорить с этим сложно. Но пока он об этом думал, ему неожиданно пришло в голову, что всю аргументацию он пропустил; попытался вернуться к лекции и сосредоточиться. Но между тем, что было сказано раньше, и тем, что он услышал сейчас, обнаружился изрядный зазор. Он узнал, что «индекс» – это когда сначала слышен грохот, а уже потом сбивает с ног взрывной волной. «И что же из этого является знаком?» – подумал Митя с некоторым недоумением. Поскольку ответ на этот вопрос не находился, Митя начал снова разглядывать класс. Преподаватель неожиданно проследил за его взглядом.
– Вот и это здание почти без окон, – сказал он, – тоже обладает выраженным семиотическим объемом. Хотя в чем заключалась изначальная мысль его авторов, мне, честно говоря, непонятно. Может быть, в том, что в гуманитарных науках мы должны смотреть внутрь самих себя, а не отвлекаться на городские пейзажи; а может быть, в том, что знание похоже на бесконечную библиотеку и мы вынуждены ходить по кругу среди комнат, обращенных внутрь самих себя.
Метафора бесконечной библиотеки оказалась неожиданно и радостно узнаваемой, из прошлой жизни, с ней хотелось обняться, как с давней приятельницей, и Митя стал слушать внимательнее.
– Но при этом, – продолжал преподаватель, – здание построено как крепость, по всему периметру вершины горы, с узкими окнами-бойницами, как если бы его авторы считали, что знание еще придется оборонять. А может быть, его авторы думали, что придется оборонять не знание, а само здание. Возможно, именно отсюда происходят и пренебрежительное желание закрепиться на вершине, отгородившись от города, и выраженный жест изоляционизма.
«Слишком много знаков, – разочарованно подумал Митя. – Когда знаков слишком много, их как бы ни одного и нет. Наверное, тогда они начинают наплывать друг на друга, и перестаешь понимать, какой из них правильный, а может быть, и вовсе ни один из них». Сидевшая рядом с ним девушка с зелено-розовыми волосами, вероятно, почувствовала нечто похожее; она положила ручку, несколько раз согнула и выпрямила пальцы, вытянулась на стуле, потом вытянула ноги, чуть откинулась, положила ногу на ногу, снова застыла и стала внимательно следить за ходившим по аудитории преподавателем. При этом сама она оставалась практически неподвижной. Митя помнил, что она будет с ним и на следующем уроке, по древнегреческой философии, попытался вспомнить, как ее зовут, но попытка закончилась безуспешно. Преподаватель тем временем добрался до слова «арбитрарный», и Митя представил себе красно-зеленую девушку в виде желтой резиновой утки, задумчиво плывущей по мыльной воде ванны.
– В современной теории, – подытожил преподаватель, – это наиболее употребимые классы семиотических элементов. Оставшиеся тридцать с чем-то элементов, являющиеся производными от пирсовской таксономической сетки, мы обсудим на следующем уроке.
Наступила и прошла секундная пауза, зашебуршились, начали подниматься.
– Итого до акусилаев и эпихармов еще полчаса, – несколько неожиданно для себя обратился к зелено-розовой Митя. – Как мне кажется, этого вполне достаточно, чтобы добыть чего-нибудь кофеподобного.
Зелено-розовая вежливо кивнула.
– А ведь априорно, – добавил он, – это ниоткуда не следовало. В принципе, он мог бы их таксономизировать еще минут двадцать, так что на кофе времени бы вообще не осталось.
– А мне как раз понравилось, – ответила она. – Слушай, значит, когда орут «азар», а потом понимаешь, что упала и ползешь, – это индекс?
– Когда орут что? – спросил Митя.
– Ну, что враг бросил гранату, – объяснила она скороговоркой, не отвлекаясь, еще, видимо, продолжая мысленно плыть по пенным волнам таксономизации.
– Тогда, наверное, индекс, – подумав, ответил Митя.
– Вот и я так думаю, – согласилась она.