В первый вечер Митя в основном копошился. «Да и копошусь я, – подумал он, – как-то бестолково». Его будущий неизвестный напарник по комнате в общежитии под названием Элеф все еще не вселился, так что Митя смог выбрать койку, мысленно очертив свою половину комнаты. Теперь уже однозначно свою. Разложил по полкам немногие вещи: «Чтобы не жить на чемоданах», – объяснил он себе. Стопкой положил книги на стол. Убрал баул. В мыслях он перебирался в общежитие основательно, надолго. Собственно, никакого другого дома у него теперь и не было, если не считать, конечно, возможность вернуться в трущобы вокруг тель-авивской автобусной станции; но этот период, как Мите казалось, он уже прошел. И все же, если не считать маленького рюкзака, с которым он, как и почти все израильтяне его возраста, научился не расставаться, из «чемоданов» у него и был-то, собственно, все тот же один-единственный уже потрепанный баул, так что шкаф остался почти пустым. Полки с легкостью заглотнули немногие Митины вещи, и вместо мысленно обещанного, мерещившегося ему уюта почти пустой шкаф стал видимым напоминанием о хрупкости, ненадежности его новообретенного бытия. «Несколько десятков движений, пятнадцать минут работы, – подумал он, – и комната снова была бы свободна». Как будто его здесь никогда не было. Как будто его вообще никогда не было, продолжил Митя грустно.
Он попытался поваляться на кровати, но из этого ничего не получилось; резким всплеском, после целого дня беготни, обнаружил, что ему очень хочется есть. Несильно, но неприятно заныло в желудке. Встал, запер дверь, вышел наружу, прошел вдоль бетонного барака общежития, поднялся по каменным ступенькам мимо длинных рядов таких же одноэтажных бараков, уходивших в обе стороны в глубину быстро темнеющего вечера. К его счастью, маленький гастроном около автобусной остановки все еще был открыт. Митя купил хлеба, молока, сыра, соевого масла и каких-то не очень понятных колбасных изделий, судя по цене, произведенных то ли из хвостов, то ли из копыт. Но на вечер это было отлично, а завтра утром он уже будет думать, каким пропитанием обеспечить себя на будущее.
Поскольку сковородку Митя распаковал, он подумал, что непонятный колбасный продукт было бы неплохо поджарить, а заодно и изучить проблему холодильника; вышел на общую кухню. Холодильник оказался гигантским, металлическим, выкрашенным простой масляной краской, от пола до потолка и от одной стены до другой; он был разбит на десятки ячеек с номерами комнат. Полученный Митей ключ подошел. Ячейки были отделены друг от друга, но не стенками или даже сеткой, а редкими перекладинами. «В принципе, на полки соседей можно запустить руку», – заметил он, понадеявшись, что так никто все-таки не поступает. Пристроил в свою ячейку одинокую бутыль соевого масла; закрыл железную дверцу; запер навесной замок; в глубине холодильника что-то неотчетливо, хоть и неагрессивно зашебуршилось. «Ага, тоже устраивается, – подумал Митя, – как я сегодня. Надо будет все тщательнее заворачивать. По крайней мере, буду знать заранее, один ли я этим обедаю». Снял сковородку с плиты и здесь же поужинал.
Он снова попытался уснуть, но сон не шел; к тому же вернулась та давняя, почти обсессивная мысль о том, что все это могло, наверное, даже должно было произойти иначе. Почти непроизвольно Митя начал снова представлять себе русскую историю в качестве поезда, когда-то сошедшего с рельсов и с тех пор то мчащегося, то скатывающегося по каким-то холмам и оврагам. «Но когда же это произошло?» – снова и еще более бесплодно, чем тогда, спрашивал он себя. Митя снова попытался представить, как иначе все могло бы сложиться, если бы в те исступленные первые недели мировой войны, дни бездумной храбрости и самоуверенной глупости, едва ли не лучшая часть кадровой армии не легла в никому не нужную землю Померании. Не было бы ни революции, ни Гражданской войны, ни сталинских лагерей, повторял он, да и сейчас он, Митя, жил бы совсем в другом городе. Почему-то теперь эта мысль не показалась ему столь же убедительной, как в ту последнюю ночь в Ленинграде. «Но что бы тогда было?» – снова спросил он, и все это, в полусне еще сохранявшее иллюзию ясности, стало неустойчивым и размытым. «Стихи бы все еще писали Блок и Ахматова, а не борзописцы из литкружков и районных газет, – как тогда, продолжал убеждать себя Митя. – А гусары и гренадеры…» Он остановился. Даже в чудесных фантазиях Окуджавы во всю эту ерунду было невозможно поверить. Она, конечно, его еще трогала, но всерьез он, наверное, не верил в нее даже в юности.