Зелено-розовая набросила матерчатый рюкзак на левое плечо и, не оглядываясь, вышла из аудитории. Она шла легко, и казалось, что ее чуть размытые очертания на пару секунд задерживаются в теплом воздухе. В кафетерии они увиделись снова; видимо, выбрали один и тот же. Митя как раз отхлебнул глоток горячего растворимого кофе по цене один шекель за пластиковый стаканчик. «Ну и бурда, просто помои», – подумал он с наслаждением. Денег на еду у него не было. Точнее, были, но тогда бы пришлось не ужинать. Разделив предполагаемый месячный доход на тридцать, он определил себе ежедневный бюджет и старался его не нарушать. Именно в этот момент подошла розово-зеленая; где она болталась до этого, было непонятно, возможно и ей самой тоже. Митя ей улыбнулся, а она подняла руку с похожим стаканчиком и приветственно ему помахала. А еще у нее был круассан, с невольной завистью подметил Митя. До акусилаев они дошли вместе, хоть и не сказав друг другу почти ни слова. Идти было недалеко, так что странным это не показалось.
На самом деле все эти невыговариваемые и плохо различимые греки были ужасной скукотищей. На каком-то этапе Митя даже поразился тому, что их вообще еще кто-то читает; некоторые из них утверждали, что мир создан только из воды, другие – что только из ветра; про трех китов он, наверное, пропустил или проспал. Он почувствовал, что снова погружается в полудрему или, точнее, в отчетливые, почти телесные, до ощущения холодного ночного иерусалимского воздуха на коже, воспоминания о вчерашнем вечере; темный силуэт стен Старого города с башнями и церквями горел перед глазами. Неожиданно Митя вспомнил о том, что утром совсем в другом кампусе его обучали языку Ада, который еще два-три года назад вроде бы должен был стать языком будущего, но за пару лет надежды на его блистательное будущее как-то потускнели, как, впрочем, вероятно, и само будущее. Тот утренний кампус был вполне себе прямоугольным, даром что тоже устроенным на холме, – простые кирпичные дома, разделенные просторными стрижеными лужайками, кустарники густой зелени, по периметру металлический забор с дверями-вертушками, не ужасающий, но вполне себе основательный, и обучали его там не только всяким полезным в быту вещам, вроде языка C++, но и такой теперь уже экзотике, как Ада, на которой будут писать программы для космических кораблей будущего. Или не будут.
На этом месте Митя поймал на себе отчетливо ехидный взгляд зелено-розовой, она посмотрела на него еще раз и коротко, не больно, но вполне ощутимо ударила в плечо. Он попытался заставить себя вернуться к происходящему и даже начал снова записывать услышанное. Перед ним опять замелькали бесчисленные сменяющиеся греки, чьи имена он знал и раньше, но как-то смутно, эти греки произносили всевозможные грандиозные сентенции по поводу сущности мироздания, и все они были какими-то отрывками без начала и конца. Он снова потерял нить лекции и вспомнил, как в поисках приключений они с Полей решили поехать в Крым поездом, как этот поезд трясся по бесконечным и чужим южнорусским степям, как подрагивала верхняя полка, за окном мелькали городки, деревни с белыми мазанками, склады, сараи и бесчисленные столбы. За всю дорогу от Брянска минут на двадцать поезд остановился, кажется, только в Харькове, а на полустанках стояли толстые тетушки с ведрами яблок и слив; за две минуты стоянки можно было выскочить, купить кулек яблок и запрыгнуть назад в вагон.
Теперь же перед ним мелькали все эти греки, разобраться в которых то ли было и вправду невозможно, то ли невнятен был преподаватель, то ли сам Митя окончательно в них запутался, но было совершенно непонятно, что же именно все они хотели сказать, и не потерялось ли это в переводе, и как одно следовало из другого, да и следовало ли вообще, и звучало это так, как будто все эти греки пили денатурат, а потом ехали куда-то на электричке, но только не в Крым, а, скажем, в Пупышево, положив мешок с картошкой поближе к ногам, а авоську с бутылками рядом с собой на деревянное сиденье, покрытое толстым слоем желтого исцарапанного лака. Он представил себе, как они поднимаются на платформу с ведрами яблок и слив. Неожиданно Митя понял, что очень жарко и что он начинает окончательно засыпать; взял себя в руки, сосредоточился и попытался продолжать записывать. На некоторое время это помогло, но тут преподаватель, видимо тоже ощутив полуденную атмосферу приближающегося сна, сделал резкий рывок и начал пересказывать содержание какого-то мифа, вероятно, сочтя его более доступным для аудитории; и вот это уже стало совершенно невыносимым.