«Были бы десятки миллионов полуголодных и неграмотных крестьян, – грустно ответил Митя самому себе. – Были бы горячие постели, в которых по очереди ночевали бы бездомные рабочие». Была бы страшная беспросветная нищета и бездумная крикливая роскошь. Все те же коррумпированные чиновники и полуразложенная армия, проигравшая каким-то японцам, а потом в совсем уж необъяснимом приступе безумия, даже не окончив мобилизации, полезшая воевать с самой сильной сухопутной державой мира. «Интересно, справилась бы эта армия с нацистами?» – подумал Митя. Теперь он уже не был в этом так уверен. И уж точно был бы одуревший от власти царь со своей бандой сомнительных проходимцев, решивший изгнать из своей страны пять миллионов евреев путем натравливания отбросов общества на женщин, детей и стариков. Были бы черносотенцы, все те же самые. Мите было немного странно думать о том, что история, возможно, пришла бы в ту же самую точку.
Но не было бы великой советской науки, которой он так привык гордиться. Не было бы большинства университетов и институтов. Отдельные гении, конечно, были бы, как и до революции, но не было бы оставшейся за его спиной огромной научной и промышленной страны. Не было бы удивительной мечты об ином будущем для всего человеческого рода, а Средней Азией, скорее всего, так и правили бы басмачи. Почему-то отсюда, с этой стороны расколотого пространства и надорванного времени, все это выглядело совсем иначе, ясность оборачивалась неразрешимыми вопросами, а взлеты и падения смешивались воедино. Митя вспомнил, как когда-то дедушка сказал Петру Сергеевичу, что белые и красные как две стороны одного листа, а Петр Сергеевич, хоть и неохотно, но почти согласился. Когда Митя вспоминал об этом в перестроечные времена, подобные взгляды казались ему странными и архаичными; белое и черное казались такими понятными. Но, как это ни странно, именно сейчас сказанное тогда стало для него яснее. «Тогда где же, – все еще продолжал спрашивать себя Митя, – где та точка, когда все пошло не так?» Но теперь он спрашивал себя без надежды на ответ, а щенок Ваня все еще изумленно выглядывал из окна швыряемого по оврагам поезда. Митя спрашивал и его, но пес молчал. Митя подумал, что теперь он уже, наверное, почти взрослый пес.
Митя открыл глаза и понял, что то ли он уснул так глубоко, что уже выспался, то ли так и не уснул, и спать окончательно расхотелось. Он оделся и вышел из комнаты, на этот раз повернул по тропинке вниз, зигзагами прошел мимо еще нескольких рядов бетонных бараков и оказался у входа в сад. Начал спускаться по холму дальше, прямо через сад, обнаруживая себя в окружении маленьких прудов, странных цветников и сменяющихся экзотических растений, прошел мимо сидевшей на мостике барышни с книгой на коленях. Было уже почти темно, так что Митя сделал вывод, что сидит она здесь достаточно давно. Девица была погружена в свои мысли, задумчиво курила; Митя почувствовал столь привычный по тель-авивской автобусной станции сладковатый запах. «Ага», – чуть удивленно подумал он и ненадолго сбавил шаг. Недалеко от нижних ворот Ботанического сада он сел на какой-то автобус, благо наличие студенческой карточки со скидкой позволяло не экономить хотя бы на этом, и автобус повез его по переулкам вечернего города. В темноте желтоватый камень иерусалимских домов казался теплым, а еще теплее звучал желтый свет, выплескивающийся из окон.
Митя подумал о доме, которого нет; казалось, что со времен Ленинграда прошли столетия и они безнадежно, беспросветно разделены сотнями световых лет. Того желтого света, падающего из окон недоступных домов. Ему было грустно, но неожиданно стало и хорошо. Потом он пересел на какой-то другой автобус, потом, уже окончательно не понимая, где находится, пересел еще раз, в противоположную сторону. Следуя все еще неясной Мите городской логике, автобус долго крутился по переулкам с двухэтажными каменными домиками, кажется прошлого века, маленькими кафе и еще более миниатюрными магазинчиками, а потом по правую руку неожиданно открылось огромное пустое пространство долины, на противоположной стороне которой поднимались стены и башни Старого города. Митя вышел и начал медленно спускаться в сторону темного провала.