Поскольку по Рехану регулярно чем-нибудь стреляли то из зеленки, а то с высоток, иногда разве что не прямо в ворота, то и в засады они, соответственно, ходили чаще, чем в Гальгалит, и чаще делали это сами. Спецназовцев и полевых разведчиков здесь было, конечно, значительно больше, но и ходили они гораздо дальше, отвечали за гораздо больший и более опасный сектор, так что самой базе проку от них было не очень много. Поэтому в засады, часто дальние, приходилось ходить солдатам батальонов. Именно во время хождения в засады Митя вдруг понял, что война пахнет в первую очередь даже не потом, а дерьмом. Чтобы не оставлять свежих следов, дерьмо полагалось собирать в особые пакетики и носить с собой до возвращения на базу. Но дело было даже не в этом. Дерьмом казалось все. Грязные, пропитанные грязью и потом тела воняли так, что, как ему казалось, выдавали их присутствие до самого Бейрута. А ливанская грязь, про которую он столько слышал и раньше, оказалась вовсе не метафорической, а вполне буквальной: в грязи утопали дороги, тропы, русла пересыхающих ручьев. Танки и БТРы оставляли за собой глубокие рытвины развороченной грязи. Даже их собственная танковая площадка с началом сезона дождей превратилась в лужу вязкой грязи. Чтобы не оставлять следов на мокрой земле и в грязи, они старались ходить по склонам относительно высоко, верхним траверсом, временами с трудом пробиваясь сквозь гигантские кусты, колючие и густые, как паутина. С изрядной насмешкой Митя вспоминал их шумные падения на кактусы во время курса молодого бойца. Теперь же едва ли не каждый шаг казался им слишком шумным.
К местам будущих засад обычно двигались в постоянном напряжении, с той крайней концентрацией внимания, которая почти не оставляла места каким бы то ни было ощущениям или чувствам; лишь изредка сквозь сосредоточенность на каждом мгновении и на любом собственном и чужом движении пробивались резкие всполохи других чувств. Этими ненадолго вспыхивающими чувствами могли быть и нетерпение, и неожиданный и слепящий, почти что охотничий азарт, и то напряжение тела, которое возникает в ожидании боя, и страх, и тяжелое, часто непосильное бремя усталости. Спали по очереди, сидя, стараясь не только не двигаться, но, по возможности, даже дышать поменьше. Однажды Давид захрапел, и до утра больше никто не спал; только когда немного развиднелось, начали успокаиваться. В отличие от окрестностей Гальгалит туман восточных ливанских долин оказался густым и вязким. В предрассветные часы Мите казалось, что они погружены в этот туман, как в морскую воду. Перед самым восходом солнца туманное море наполнялось отблесками дальнего солнечного света и начинало слабо светиться. В этом странном неровном свечении становилось видно, что туман настолько густой, что сквозь него не видно не только склонов долин или даже ближайших деревьев, но иногда и собственных ног. Временами сквозь его белое чуть светящееся марево доносились звуки осторожного дыхания или задетой ветки. Постепенно туман опускался все ниже, становился чуть прозрачнее. А потом над его поверхностью поднимался край солнца и освещал огромное, медленно колышущееся, белое море, уходящее к ближним и дальним долинам и предгорьям сирийского Хермона.
Ливанская зима оказалась неожиданно ледяной; временами им казалось, что они уже не идут, а скорее проплывают через густой холодный воздух долин. Между склонами бились порывы ледяного ветра. Иногда сочетание крайнего напряжения и холода становилось настолько острым, что хотелось бежать и прыгать, едва не кричать, или хотя бы с хрустом размять руки и ноги, но, разумеется, именно это делать было нельзя. Хуже всего было в засадах, в неподвижности, там холод пробирал даже не до костей, а казалось, что и сквозь кости тоже, до самого костного мозга; выворачивал руки и ноги. Никакие свитера и куртки, по крайней мере в тех сочетаниях, которые позволяли неслышно двигаться и сохраняли свободу движений на случай столкновений, уже не помогали. В такие дни им начинало казаться, что они уже никогда не смогут отогреться. С удивлением Митя думал о том, что ему никогда не было так холодно, как во время этого бесконечного неподвижного ледяного сидения в ночных засадах; не было так холодно даже в самые студеные ленинградские зимы. Иногда шел снег, под снежным покровом становилось чуть теплее, но чаще не было и снега, начинало казаться, что снег не идет только потому, что ледяной ветер и мокрый туман не оставляют для него места. Но впустую это не было; за это время некоторое количество хезбалонов они отстреляли и отловили, конечно. Еще больше просто отогнали; почти всегда пытались их преследовать, но чаще всего среди кустарников и тумана это было занятием достаточно безнадежным.