В Айшие и Мардж-Аюне его все же прогнали по врачам, а заодно немного помотали душу, выясняя, что же произошло и был ли кто-нибудь виноват. Но, как ему показалось, выясняли как-то не совсем всерьез, понимая, что никто не виноват, да по сути и не может быть виноват, что кто-то из них мог ошибиться; вероятно, в чем-то ошибся их командир, как и любой ошибается ежечасно, только здесь любая ошибка могла оказаться смертельной, хотя в большинстве случаев проходила незамеченной; в чем-то так сложились обстоятельства, а в чем-то хезбалоны, напавшие на Суджуд, вероятно, на этот раз просчитали их реакцию лучше, чем они их; и вообще, кто кого первым поймает среди трехметровых кустарников по обоим берегам реки Литани – все это было рулеткой, и бегать за хезбалонами по этим джунглям, как и они за нами, мы можем бесконечно, как, вероятно, здесь бегали еще со времен Гильгамеша. Так он, по крайней мере, рассказал обо всем этом Кате, хотя, может быть, Митя все это придумал, а его собеседники и вправду пытались что-то там такое расследовать, определить ошибки, понять причины и извлечь уроки. Он отвечал машинально, вспоминая лица Цура и Лени, и все еще мысленно повторял «Катя, Катя». Он вел с ней бесконечный и путаный разговор.
Митя попросился назад в Рехан, туда его и отправили; вероятно, в Рехан его и собирались вернуть. Однако оказалось, что там, в Рехане, все обстоит серьезнее и даже работает целая следственная группа; что-то они там такое расследовали, кого-то даже собирались отстранить или наказать; произнесли целую речь о том, что «победа должна оставаться за нами». Все это показалось Мите неуместным и трагическим фарсом. Но в остальном Рехан оставался таким же, каким был раньше, на своем высоком каменистом плато. На востоке все так же были видны припорошенные снегом расходящиеся хребты сирийского Хермона; они казались гораздо ближе, чем из Айшии; еще ближе подступали каменные предгорья. На запад уходили зеленеющие долины и ущелья, слишком часто покрытые густым тяжелым туманом. Дорога на север все так же вела на Суджуд и Джезин; дорога на юг – на Айшию и Мардж-Аюн. Напротив их базы на том же месте стоял Рехан южноливанцев; между холмами был виден острый темный конус горы, на вершине которой находился Суджуд. В небе отчетливо и ясно горели знакомые звезды. Да и они сами занимались все тем же: охраняли базу, патрулировали дорогу, «открывали трассу», при необходимости выдвигались на помощь Суджуду и опорным базам южноливанцев к северу от Рехана по дороге на Джезинский анклав и даже, как и раньше, ходили в засады. Следственная группа вскоре уехала и больше не возвращалась.
Удивительным образом, теперь Митя почти не чувствовал той атмосферы напряжения и постоянной опасности, которую он так остро ощущал с первых же дней своего пребывания в Рехане. Даже необходимость спать не только не раздеваясь, но и не снимая ботинок больше не казалась ему особым бременем или источником тревоги. Просто таков мир; и в этом мире на каменном плато базы Рехан нужно спать не снимая темно-красных ботинок парашютистов. И все же самым удивительным было другое. Он помнил тот день, когда лихорадочно раскладывал свои немногие вещи по шкафам новообретенной комнаты в общежитии, надеясь сделать ее своей; но что-то не сложилось, своей эта комната так и не стала. Вслед за ней были другие комнаты, такие же временные и чужие, как и женщины, которых он туда приводил. Митя так свыкся с этим чувством меняющихся чужих домов, что перестал его замечать. И вдруг он понял, что здесь, в Рехане, где у него почти не было личных вещей, где он спал не снимая ботинок и научился играть в нарды, где погибли его друзья, к нему вернулось это давно забытое, утраченное чувство своего дома. Он смотрел на белый ватный туман, поднимающийся из лесов, долин и ущелий к западу от Рехана, и ему начинало казаться, что туман сейчас развеется, чуть развиднеется, в разрывах тумана появится солнце и станет видно, как медленно и торжественно по реке движется лед, а в серых утренних сумерках мерцают силуэты мостов.