Обычно в засады ходили, все же имея хоть какую-то, хотя бы гипотетическую, цель, или информацию, или наводку от разведчиков, или, по крайней мере, зацепку. Но не всегда. Как-то Суджуд подвергся довольно большой и хорошо спланированной вечерней атаке; по соседним с ним базам южноливанцев тоже велся прицельный сдерживающий огонь. Так что после часа довольно густой стрельбы из Суджуда попросили о помощи, и они выдвинулись. К тому времени вроде бы зашевелились даже в Айшие, но оттуда было еще добираться. Подогнали и пару вертолетов, хотя, опять же, в темноте не всегда было понятно, является ли вертолет оружием или мишенью. В сторону Суджуда двигались относительно быстро, насколько это позволяли обстановка и их знания о дороге, на которой, кажется, уже не осталось ничего, что хотя бы на каком-то этапе не минировали; неожиданно даже Митю захлестнуло той смесью азарта, ожидания и страха, которую он испытывал едва ли не реже всех. В бой вступили практически с колес. Общими силами хезбалонов, конечно же, отогнали, но было непонятно, насколько далеко они ушли и сколько вообще их было. Шансы, что они вернутся, были изрядными; а если и не вернутся всей толпой, то пошлют разведчиков. Так что еще до рассвета, наспех собравшись, они выдвинулись в засады. В Рехане тогда болтался один из отрядов спецназа, он ушел первым; потом группа разведчиков. И уже перед самым восходом выдвинулись и они, в данном случае вдесятером. Средний пулемет с боекомплектом, один подствольный гранатомет, остальные с обычными автоматами и приборами ночного видения, только патронов взяли столько, что было бы хорошо прихватить с собой небольшой грузовик.
Поначалу шли по знакомой тропе, постоянно оглядывались и прислушивались. Митя подумал, что вокруг почти невыносимо тихо; но и ощущения, что здесь недавно побывали люди, не возникало. Это было хорошо; похоже, что хезбалоны свалили в какую-то другую сторону. А еще, как обычно, было холодно. Но на этот раз холода они почти не чувствовали; он исчезал почти бесследно в звенящем напряжении души и тела. Сквозь предрассветные сумерки было видно, что долина, по краю которой они двигались, залита густым и тяжелым туманом. Потом они начали спускаться в долину, немного рассредоточиваясь, стараясь не задевать ветки и ступать как можно тише, практически беззвучно. Кустарники не только настораживали, но и создавали известное чувство защищенности. Кустарник, конечно, мешал смотреть, но благодаря ему не было видно и идущих. В данном случае им это было скорее на руку. Вязкий туман, в котором они с трудом видели даже друг друга, это чувство только усиливал. Но, видимо, их уже ждали. Сверкнула вспышка гранатомета, застрекотали автоматы; почти сразу же застучали выстрелы и с другой стороны; по ним били перекрестным огнем. Кто-то из них закричал, кажется Эран. Но никто не побежал, заняли позицию; какую удалось, такую и заняли, не лучшую, но залегли, отстреливались, старались не стрелять впустую, вызвали подкрепление, переползали, перебегали, отстреливались снова. Война пахла дерьмом и кровью. Длилось это больше получаса. Потом хезбалоны начали отходить, и все стихло.
В том бою погибли Леня и Цур; Эран, Давид и Томер были ранены. Хезбалоны потеряли троих; еще кого-то, судя по кровавому следу, они волокли через заросли. Поэтому, видимо, они и решили уходить, а может быть, из-за появившихся вертолетов. Митю поцарапало так символически, что даже говорить об этом было неловко. Но на всякий случай его все же заставили пройти некое подобие медкомиссии. Погнали на юг, на батальонную базу Айшия, а оттуда в Мардж-Аюн, уже относительно недалеко от израильской границы. На окраине Мардж-Аюна находилось командование Восточной пространственной бригады со всей причитавшейся пространственной бригаде инфраструктурой, включая медицинскую. Вдалеке, по левую руку, вдоль дороги тянулись каменистые предгорья Антиливана, медленно поднимающиеся в сторону совсем уж заснеженной вершины Хермона.
Но Митя думал не о них; он вспоминал освещенный приглушенным солнцем Михайловский сад, пруд с ряской и утками, детей, отправляющих в плавание кораблики из коры под белыми парусами из клетчатых тетрадных листков, Катю, идущую быстрым шагом в сторону ажурных литых ворот на противоположном конце Михайловского сада, рядом со Спасом-на-Крови, себя, окрикивающего ее, смущающегося, лукавящего, делающего вид, что заметил случайно, нагоняющего. Митя обнаружил, что и на себя он смотрит со стороны; он казался себе маленькой фигуркой, утопающей в бескрайних пространствах удаляющейся памяти. А потом, с еще большим удивлением, он понял, что и на себя сегодняшнего, на дороге из Джезина в Мардж-Аюн, смотрит издалека, но не из прошлого, а из какой-то внешней точки, внятно определить которую ему никак не удавалось. Начался спуск в долину Мардж-Аюна, но и гигантская громада Хермона казалась все ближе; подступили городские окраины. «Катя, Катя, Катя», – одними губами беззвучно повторял он.