На смену погибших и раненых товарищей прислали новых солдат; они были того же призыва, что и Митя, и были ему смутно знакомы, но все равно казались чужими. Да и вообще, он все меньше разговаривал с окружающими, чаще отшучивался, еще чаще мысленно говорил с самим собой, но оставался сосредоточен, делал все очень основательно, даже внимательнее и осмотрительнее прежнего. Пожалуй, единственным исключением было то, что в свободные минуты он часто выходил посмотреть, бесцельно и беззвучно, на дальние горы на востоке и уходящие на запад холмы и низины. Он все чаще думал о Кате; очень отчетливо, как будто наяву, видел перед собой ее тонкое лицо, ее внимательный, вдумчивый, но и непрозрачный взгляд, а еще то, как узнаваемым, характерным, ни у кого больше так и не увиденным жестом, левой рукой она отбрасывала волосы за плечо. Как-то ночью ему приснился голос, негромко певший: «Пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет». В своих воспоминаниях он постепенно двигался все дальше в прошлое, к тем временам, когда они нашли щенка и Митя нес его, завернув в куртку, и к тем, когда они часами сидели в библиотеке Маяковского на Фонтанке, и когда случайно встретились на пороге «Академкниги», и когда он шел вслед за ней по аллее Михайловского сада, а она его не замечала, шла быстро, а потом остановилась и носком туфли подбросила камешек. Чуть пролетев по воздуху, камешек откатился в траву газона.
Потом Митя вспомнил ее совсем ребенком, стоявшую рядом с Петром Сергеевичем среди белых колонн и алой обивки кресел Дворянского собрания, просто стоявшую, без признаков неловкости, нетерпения и страха. Чуть позже все снова расселись, кто-то откашлялся, узкая черная фигура Мравинского подняла руки, и оркестр заиграл так, как будто в его движениях и в возвышенном движении музыки, в той самой, так никогда Митей и не увиденной «гармонии небесных сфер», о которой он потом слышал на университетских курсах, сошлась вся неразрывность и неизбежность мироздания, как будто все уже было предрешено, и предрешено так, что все будет и правильно, и неизбежно, потому что иначе и не могло быть. Митя решил, что как только демобилизуется, то сразу же полетит увидеть Катю. «Ну что может произойти самое худшее? – подумал он тогда, вспомнив совет одной из Анечек. – В крайнем случае она меня снова выгонит. Но она уже это делала». Здесь, в Рехане, все казалось столь же понятным, прозрачным и неизбежным, сколь и жестоким, чудовищным и бессмысленным.
Тем временем снова подошли сроки ротации. 101-й парашютно-десантный батальон выходил из Ливана в расположение 91-й пространственной дивизии Северного военного округа, а оттуда на очередные учения; в Айшие, Рехане и Суджуде менялись солдаты и офицеры. Вместе со своим батальоном из Ливана, временами опуская взгляд к теперь уже изрядно поношенным темно-красным ботинкам, уходил и Митя. Снова, теперь уже в обратном направлении, он прошел через ворота Фатма в Хорошей стене; но теперь он понимал, что именно это значит. Если его товарищам предстоял еще год службы, его два года практически истекли. Он вернул армии все, что было положено вернуть, оформил документы, на его счет перевели не очень значительную, но все же ощутимую сумму, полагающуюся демобилизованным солдатам, и с этого момента он становился резервистом. Из этих денег он собирался купить билет в Россию, но именно теперь, когда он уже почти это сделал, как высоким океанским приливом, его затопило потоками горечи. Теперь Митя не мог думать о Кате без боли и обиды. «Где она была все это время, – говорил он себе, – пока я нищенствовал в тель-авивских трущобах и пока по мне стреляли, кажется, из всех видов существующего оружия на этих проклятых каменных холмах и в этих страшных туманных долинах Ливанских гор? Как же так получилось, что она ни разу, ни на секунду не поинтересовалась моей жизнью здесь? Почему она ни разу не написала? Почему не попыталась хотя бы узнать, жив ли я еще? Хотя бы через общих знакомых. Хоть на секунду». Но если это все было так, то почему же он должен интересоваться женщиной, которая не просто его давно забыла, а которой даже нет дела до того, жив ли он еще или давно убит где-нибудь у истоков проклятой реки Литани?