Именно тогда она снова задумалась об их семейной легенде, о которой, казалось бы, столько думала в прошлом, и неожиданно увидела эту легенду по-новому. «Увидеть то, что не можешь прожить, столь же бессмысленно, как и прожить то, что не можешь увидеть», – вспомнила она тот текст; его копия до сих пор лежала у нее в ящике стола и переезжала с ней с квартиры на квартиру. Она вспомнила, как тогда, с Митей и Полей, они увидели поднявшуюся над древней крепостью Гиркания Сферу стойкости. Сначала Арину снова обожгло горечью, обидой и ревностью. «Вот до кого Мите действительно было дело, – подумала она с горечью, – вот кого он считал своей подлинной сестрой», а ее, Арину, выбросил из своей жизни еще тогда, когда в Ленинграде играл в революцию на баррикадах, а она за хлеб, воду и койку выполняла отупляющую неквалифицированную работу для крепостных на кибуцном заводе. Но потом ее мысли потекли в другом направлении. «Мы тогда ничего не поняли, – сказала она себе. – Просто увидеть – бесполезно. Прожить – значит стать частью. Дерево сфер – лишь образ Бога. Иудаизм – служение Богу. Прожить – значит стать частью служения». Она начала соблюдать заповеди и ощутила себя частью огромного, значимого, уходящего в прошлое и будущее. Стала ходить на молитвы, разговаривать с раввином, читать книги, которые он ей советовал. Шаг за шагом она начинала ощущать твердую почву смысла под ногами, а потом произошло еще одно чудо – наверное, впервые в жизни она ощутила сопричастность многим, своим. Она поняла, каков тот мир, в который она должна была вернуться и вернулась.
Та жизнь, которую в то время вел Митя, вызывала у нее растущее непонимание и раздражение. К счастью, это уже не был пьяный разгул общажной жизни, но, скорее, полная ему противоположность. После Индии Митя поселился в Тель-Авиве, но, похоже, стал трудоголиком. Он мало с кем виделся, хотя временами летал в Европу – как он говорил, «походить по городам и музеям». Обычно, если Арина звонила ему утром, он уже был на работе; если она звонила вечером, он часто оказывался все там же. В такие дни, судя по тону и содержанию разговоров, было понятно, что на работе он уже один. Но и заставая его дома, а это происходило все же чаще, она понимала, что он еще занят работой, что-то там такое мастерит, сочиняет какие-то алгоритмы и коды. Впрочем, на частые и долгие телефонные разговоры ни сил, ни энергии, ни желания у нее не было. Судя по всему, он приходил на работу первым и уходил с нее последним. Чем он там занимался, Арина его не спрашивала; да это ее и не очень интересовало. Она была убеждена в том, что никакие деньги, сколько бы он ни зарабатывал, а зарабатывал он все больше, не оправдывают такую пустую, бессмысленную и унизительную жизнь. После некоторых колебаний она решила с ним поговорить.
– Ты знаешь, – сказала она Мите практически без предисловий, – когда мы с тобой поверили, что нас с тобой связывают какие-то личные, семейные отношения со сферой Гевура, – это была детская и глупая мысль.
За многие годы Митя привык к Арининой склонности к крайностям, но на этот раз что-то очень глубинное и трудновыразимое, присутствовавшее в ее интонации, его все равно заинтересовало и даже как-то задело.
– Почему? – спросил он.
– Потому что у Бога не может быть никакой личной связи ни с человеческими желаниями, ни с сомнениями, ни с человеческими слабостями. Связь всегда коллективна – с народом, историей, мирозданием. То же самое касается ипостасей. Сфера Гевура, как и любая другая божественная ипостась, может быть связана только с миром, течением событий, Заветом, еврейским народом, с каждым из нас, но только как частью общего. Верить же в личную связь с Богом или той или иной Е0го ипостасью – это часть нелепой личной гордости. Такой феодальный пережиток. Но у евреев никогда не было феодализма.
Арина внимательно следила за Митиной реакцией – как бы там ни было, он был ее братом, – пытаясь угадать, насколько серьезно и вдумчиво он готов следовать за ее мыслью. В случае отрицательного для себя ответа она была готова этот разговор прервать. Митя с удивлением посмотрел на нее. Она увидела, что он понял: за всем этим стоит нечто гораздо большее и гораздо более глубокое, чем ему поначалу, вероятно, показалось.
– Разумеется, при необходимости Бог может вмешаться, – продолжила она, – Помочь или даже спасти, как он спас меня. Но не это главное. Он спас меня не как таковую, со всеми моими сомнениями, метаниями, разочарованиями и нарциссизмом, а как часть общего, как часть еврейского народа, возвращающегося на завещанную ему землю. Это и есть то, что больше каждого из нас.
Митя ощутимо вздрогнул, но тем не менее Арина решила сделать еще одну попытку:
– Мой рав, когда я ему рассказала о том, что ты веришь в нашу особую связь со сферой Гевура, объяснил…
– Ты ему рассказала? – изумленно и каким-то неожиданно убитым голосом спросил ее Митя.
– Конечно, – ответила она. – А с кем же еще, по-твоему, я могла об этом поговорить?