Митя кивнул, то ли согласно, то ли покорно, то ли безнадежно. Арина заметила, что все хуже его понимает, но теперь, в ее новой жизни, это все меньше ее расстраивало.
– Так вот, он мне объяснил, что это невозможно. Бог един, и только един, и ни одна его ипостась, ни одна сфера не существует отдельно – ни для самого Бога, ни в себе самой, ни для человека. Ни одно из божественных проявлений не может быть проявленным вне божественного единства. Иначе говоря, любая из сфер существует и может существовать только как часть единого дерева сфер. И именно поэтому размышлять о таких вещах неподготовленному человеку категорически не следует.
Он все еще внимательно следил за ходом Арининой мысли, пытаясь угадать, к какому выводу она пытается его подвести. В том, что за своего рава, вероятно действительно где-то физически существовавшего, она слишком многое додумала сама, он уже практически не сомневался.
– Высшими из сфер, – продолжила она, – являются Божественная полнота, мысль и знание, Бина и Даат. Только по отношению к ним сфера Гевура должна мыслиться и может быть мыслимой.
Хотя Мите не хотелось вступать с ней в богословские споры, его не оставляла мысль, что Арина на самом деле пытается сказать ему нечто простое, понятное, очень важное для нее и, вероятно, грустное для него.
– Но ты же знаешь, – возразил он, – и, вероятно, это знает даже твой рав, что высшая из сфер, Божественная полнота, человеку не явлена.
– Именно поэтому для человека она и заменяется божественной мудростью. Для человека высшей из сфер, заменяющей собой сокрытую, является Хохма. Хохма, Бина, Даат, – повторила она нараспев.
– Ты стала хабадницей? – закричал он голосом человека, свалившегося в реку с откоса. – Ты рассказала нашу жизнь случайному, постороннему человеку ради того, чтобы стать хабадницей?
– Тебя это так задевает? Или возмущает? Может быть, тебе просто завидно?
– Ни то, ни другое, ни третье.
– Ты и так знал, что теперь я соблюдаю заповеди.
– Знал.
– Тогда что же?
– Я просто не люблю людей, – грустно сказал Митя, – которые думают, что им принадлежит божественная мудрость. И еще тех, кто этим зарабатывает.
– Ну что ж, – ответила Арина, – тогда убирайся.
Митя встал.
– И еще запомни, – добавила она, – меня зовут Ханна.
Совсем разругаться они с Митей, конечно, все же не разругались, но и пытаться его в чем бы то ни было убедить она с того дня зареклась. Но, возможно в качестве компенсации, произошедшие с ней перемены, и в первую очередь это удивительное чувство причастности и единения, научили ее замечать, лучше понимать и ценить других людей. Первым из этих людей, которых неожиданно для себя она рассмотрела и поняла по-другому, был Лева. Когда она об этом задумалась, ее поразило, как много лет он был рядом, сколь относительно близкое родство их связывало, сколь героический выбор он в свое время сделал, став на путь противодействия одиночки антисемитскому и атеистическому государству, и как, несмотря на все это, она, Ханна, мало его ценила. Теперь они виделись гораздо чаще, и она поражалась тому, как глубоко и необычно Лева думает и как шаг за шагом он приоткрывает ей новый для нее мир. Этот мир уже не был однообразным миром традиционного иудаизма, частью которого она все больше себя ощущала; это было гораздо большим. «Ортега-и-Гассет как-то сказал, что нация – это дерево, корни которого находятся в будущем, – сказал ей однажды Лева. – Вероятно, когда-то на этой земле это дерево пробивалось первыми кибуцами, сейчас оно растет Иудеей, Самарией и Газой». Постепенно Лева стал знакомить ее с поселенцами, и она поняла, что это и есть те люди, которые сейчас, сегодня не готовы играть по навязываемым им правилам, которые пытаются вывести то общее, единое, что она для себя обрела, из спячки, конформизма и паралича воли.