– Слушай, – спросила она, чуть подумав, – а по справедливости, у этих арабов действительно были какие-то права на эту якобы рощу?
– Ты не понимаешь главного, – ответил он ей. – Мы не должны ни перед кем оправдываться. Не существует такой вещи, как абстрактная справедливость. Или абстрактные добро и зло. Есть только справедливость национальная. Это еврейская земля, а еврейская синагога на еврейской земле – это хорошо для евреев.
Паша из Кишинева решительно и уверенно кивнул. Но Ханне все еще было не очень легко с этой мыслью. Там, в той жизни, которая теперь стала набором пустых картинок, существовали хорошие и плохие люди, хорошие и плохие поступки.
– А в каком-то более общем, общечеловеческом смысле? – спросила она.
– В том-то и дело, – ответил Лева, – что нет никакой общечеловеческой морали. У каждой нации свои интересы, и она пытается навязать другим свою мораль в качестве общечеловеческой. Но это обман. Это так же, как нет единых норм красоты. У черномазых, наверное, красоткой считается корова с кольцом в носу. А у арабов и вообще замотанное в три слоя тряпок непонятно что. Так же и мораль. Мораль – это часть нации. Нет никакого всеобщего права. Нет никакого международного права. Суверенен только тот, кто сам решает для себя, что будет его правом.
Ханна внимательно смотрела на него и начинала понимать, насколько он прав. Перед ее глазами все еще стояли картинки: кричащие, извивающиеся и отбивающиеся еврейские женщины в длинных юбках и кроссовках, которых солдаты-каратели затаскивали в воронки.
– То, что ты называешь общечеловеческой моралью, – продолжил Лева, а Паша снова кивнул, – на самом деле просто христианская мораль. Иначе говоря, языческая. На основе этой морали они волокли нас на костры. А сейчас на основе нее же наши собственные предатели народа разрушают синагоги и еврейские дома и отдают врагам нашу землю.
За окном мелькали бетонные дома с плоскими крышами и безлесые каменные холмы; они возвращались на территорию Израиля.
– Ты вообще знаешь, что они ослов трахают? – вдруг спросил ее Лева.
– Кто?
– Арабы твои. За женщину там в асфальт закатают. Вот они ослов и трахают.
– Откуда у тебя такая информация? Ты что, это действительно видел? – спросила Ханна.
Лева даже хмыкнул, поразившись ее наивности.
– Это все знают. И вот права этих ослоебателей на нашу землю ты защищаешь. Вот тебе и вся твоя общечеловеческая мораль.
Айтишник Паша еще раз кивнул, и они с Ханной договорились встретиться снова через два дня. А еще через неделю начали встречаться.
– Я думаю, что ты во всем права, – как-то сказал он ей. – И Лева прав. Но вот ты говоришь – бескорыстно служить Богу. А Лева говорит, что надо служить еврейскому народу. Но почему бесплатно? Бог справедлив и платит по справедливости. Не брать то, что дает Бог, глупо. И нелепо. Я захотел жить в Самарии и получил землю под дом почти даром. Это нам в детстве вдалбливали глупости про коммунистическое будущее. Если Бог и страна нам дают, надо брать.
Через несколько недель позвонила Инночка. Долгое время Мите казалось, что с годами он будет вынужден по отношению к ней хоть как-то смягчиться, разумеется если Арина дружба с Инночкой сохранится, но почему-то этого так и не произошло. Общение с ней оставалось ему в тягость своей бессмысленностью, претенциозностью и многословием, пустотой, сплетнями, а еще ее какой-то плохо объяснимой, но очень отчетливой человеческой ненадежностью. На самом деле почти ко всем людям, с которыми Митя был знаком по той давнишней Ариной еврейской деятельности, по прошествии десятка лет он стал относиться резко отрицательно. Часть из них превратилась в воинствующих поборников чистоты крови и ортодоксальности веры; другие с неизбывным куражом рассказывали о том, как они пилят всевозможные еврейские гранты, и, наконец, были те, кто довольно успешно совмещал борьбу за чистоту веры с подвигами на почве дележа денег. Впрочем, как он постепенно обнаружил, общение с новосложившейся кастой программистов, с которыми его, казалось бы, связывала профессия, было еще более бессмысленным и еще менее выносимым. «Как быстро наступило какое-то совсем другое время, – грустно подумал Митя. – И люди в нем стали другими. Или это просто вокруг нас оказались другие люди?»