«Зачем, куда она едет?» – подумал Митя. Он почти не отрывал взгляда от дороги; несмотря ни на что, пейзаж захватывал воображение. Внизу, в сотнях метрах под ними, в долине за краем дороги, не отгороженной от их пути ничем, даже низкой оградой или хотя бы рядом камней, вилась река, совсем не такая, как в Ладаке, узкая, покрытая льдом – казалось, тонким и свежим, чуть светящимся. Ненадолго забыв обо всем, Митя смотрел на нее завороженным взглядом. Это были гималайские верховья Инда.
Чуть позже Митя обнаружил, что дорога, по которой они поднимались, тоже заледенела. «Будет обидно навернуться, так и не поговорив с Арей, – подумал он. – А с другой стороны, может быть, она и так ничего обо всем этом не узнает». Митя помнил, что дорога должна была занять около четырнадцати часов, но после двух полубессонных ночей он довольно быстро перестал чувствовать время телом и иногда сверялся по часам. Становилось все холоднее; чтобы сохранить ясность сознания, он чуть-чуть прикусил нижнюю губу. Великие ближние и дальние вершины поднимались по обе стороны дороги, окруженной низкими зимними облаками. Джип вибрировал и дребезжал. Итальянка, светлое и трогательное существо, неизвестно как оказавшееся в этом джипе и на этой дороге, продолжала дрожать и плакать. Их третий спутник молчал. Еще когда они ехали вдоль Инда, Митя заметил, что водитель время от времени подбадривает себя щепотками какой-то местной травы; в Ле ему объяснили, что она отгоняет сон и повышает концентрацию, хоть и затуманивает сознание. Поближе к вечеру он заметил, что водитель прибегает к ней все чаще и чаще, а ее порции увеличиваются.
Постепенно вечерело, точнее сумерки ощущались все более отчетливо. Даже днем свет казался серым, как бы пропущенным через мутное стекло; теперь же грань между светом и темнотой нарушилась вовсе. Крупный снег бил навстречу джипу, а на Гималаи опускалась тяжелая ночь. Видимость была почти нулевой. Митя окончательно потерял счет времени, даже перестал смотреть на часы; водитель жевал почти непрерывно, звучно чавкая, и только сознание дороги горело неожиданно ясным, пробудившимся и незамутненным огнем. «Держись, Аря, – вслух, хотя и совсем тихо, чтобы не напугать итальянку, сказал Митя, – кто бы и зачем тебя сейчас не резал. Я сейчас приеду». Но потом они миновали то, что показалось ему заледенелым перевалом, в темноте мелькнул какой-то указатель, который он не успел рассмотреть, прекрасные и чудовищные вершины отступили; чуть позже кончилась великая каменная пустыня, и в свете фар замелькали огромные гималайские сосны. Стало быстро теплеть, и Митя понял, что они спускаются к Манали.
Ад, ожидающий нас в загробной жизни, о котором говорят богословы, не хуже того ада, который мы создаем себе на этом свете, воспитывая свой характер в ложном направлении.
«Надо будет сесть подальше, – подумала Арина. – Хотя школьники опять проорут все уши. Ну ладно, в случае чего встану и отойду. Все равно лучше, чем остаться в инвалидной коляске, изувеченной на всю жизнь». Когда взрывались террористы-смертники, они старались убить как можно больше подростков и молодежи и поэтому, перед тем как взорваться, старались пройти вглубь автобуса, подойти поближе к задним сиденьям. Так что, сидя сзади, да еще, как Арина любила и раньше, забравшись на сиденье повыше и свесив ноги, было больше шансов быть убитой на месте, а сидя на передних – остаться изувеченной. Арина иногда об этом думала. Быть убитой пугало ее умеренно, а вот искалеченной – пугало очень. На этот раз она пришла к компромиссу сама с собой и села приблизительно посредине, но все же скорее в дальней половине автобуса. Наступил тот отвратительный час после полудня, когда земля разогревается, как адская сковородка, а возвращающиеся домой школьники набиваются в автобус в таких количествах, что автобус уже не едет, а ползет, подолгу застревая на каждой остановке, и раскаленные звуки их шумных разговоров проникают во все поры тела.