Митя действительно просидел еще несколько минут. Дважды прочитал письмо. Убрал его в карман. Потом поднялся. Вспомнив, вернулся, оставил чаевые. Выйдя на самую кромку моря, он неожиданно заметил, что красные флаги на пустующих спасательных вышках сменились черными, штормовыми. Кафе начали закрываться, посетители расходились. Митя шел вдоль берега моря в сторону желтеющего старого города и дальних крепостных стен Яффы на маленьком холмистом полуострове к югу от центра города. «Катя, Катя, Катя», – повторял он, как в полусне, как тогда на базе смерти Рехан. Ревел ветер; огромные валы разбивались о края песка; на ветру раскачивались и вырывались черные флаги.
«Есть вещи, – говорил себе Митя, – которые читаешь, но все равно не понимаешь, в которых все как бы по отдельности понятно и ничего вместе». Это письмо было одной из таких вещей. Митя сидел в самолете, в который раз перечитывал письмо или, скорее, делал вид, что перечитывает, непонятно зачем отгораживая его ладонью от пассажира, сидевшего слева от него, и все равно не понимал.
«Я понимаю, что многое из происшедшего может показаться тебе странным, – писала Лена, – но ты не должен ни в чем себя винить. Катя была взрослым, разумным, абсолютно адекватным человеком; наверное, она была разумнее нас с тобой, вместе взятых. Она сделала тот выбор, который сделала, а если о чем и сожалела, то не о сделанном ею выборе, а о том, как все повернулось в нашей быстрой и нелепой жизни. Даже в первую голодную зиму 91/92 года ее с тобой общая профессия позволяла ей вести очень приличное существование, которого тогда большинство было лишено. Впоследствии это был источник очень хорошего дохода. Она действительно долгое время жила в состоянии на грани депрессии или, наоборот, в депрессии, но на грани обыденности, но это никак не было связано с тобой и даже не с необходимостью в одиночку воспитывать ребенка, а с каким-то общим отчаянием от того, что стало с Россией, с которой с годами она все больше самоотождествлялась, и с некой самой базисной утратой смысла. Да и ребенка она растила не одна, а вместе с родителями. Она стала очень хорошим программистом и за девяностые могла бы заработать большие деньги, но почему-то этого не сделала. Не спрашивай меня почему. Почему она ни за кого не вышла замуж, я тоже не знаю, но с тобой это тоже никак не связано. Я даже не уверена, что она так уж хорошо тебя помнила. Скорее всего, это объясняется просто тем, что она ни с кем не встречалась; по крайней мере, ни с кем не встречалась настолько серьезно, чтобы захотеть мне об этом рассказать или с ним познакомить».
Мите казалось, что Лена ведет с ним какой-то странный разговор, начало которого осталось где-то вдалеке, задолго до начала письма, и поэтому она отвечает на какие-то фразы, сказанные раньше, но им, разумеется, не услышанные, и вопросы, заданные задолго до того, как он узнал об их существовании.
На следующее утро Митя ей позвонил, и они договорились встретиться в тот же день вечером.
А еще была душевная боль. Она не была «душевной болью» в том смысле, который в эти слова обычно вкладывают люди, говорящие, что им «больно об этом слышать». Эта боль была вполне ощутимой, физической, тягучей, непрекращающейся; она начиналась где-то в районе груди, растекалась по всему телу, наполняла суставы и мышцы, даже не просто наполняла, а выворачивала их в какое-то особенно болезненное, неестественное положение. Чем-то это смутно напоминало мышечную боль, которую он помнил по курсу молодого бойца; но в ней не было тех остатков веселого задора, которые сохраняются при мышечной боли в теле, приблизившемся к границе своих физических возможностей и, вероятно, даже знающем о том, что в следующий раз эти возможности ему удастся расширить еще чуть больше. Эта боль была серой, глухой, придавливающей, беспросветной. Кроме того, его тело не находило себе места, тоже в самом прямом смысле. Мите казалось, что все тело постоянно в движении, хоть и невидимом глазу, или, по крайней мере, хотя бы нуждается в движении; ни одна поза не была удобной; никакое положение тела не вызывало желания в нем задержаться. Тело постоянно требовало этого бесцельного и обреченного на поражение движения. Митя ощущал, что у него дрожат пальцы рук и ног, хотя, глядя на руки, он ничего такого не видел. Про ноги узнать было невозможно; разуться посреди самолета и начать рассматривать пальцы ног было бы дико. Митя откинулся назад, попытался вытянуться и успокоиться; но покоя это не принесло, а ноющая боль в душе и теле не проходила. Потом он снова взял письмо и обнаружил, что верхний край бумаги все же немного подрагивает. На него продолжала накатывать волна за волной эта густая, серая, безнадежная боль.