Просторность, внутренняя стройность и ясность очертаний Ленинграда принципиально отличаются не только от азиатского хаоса с его шумом, теснотой, телесностью и скученностью. Даже самое поверхностное сравнение Ленинграда с узкими уличками, крохотными площадями и уютными двориками итальянских или североевропейских городов способно рассеять миф о том, что ясность и просторность петербуржской застройки являются отражением некоего предположительно общеевропейского духа. В сравнении с Ленинградом в этих городах невыносимо тесно, удушающе уютно. Более того, даже сравнение Ленинграда с основными европейскими столицами не позволяет истолковать дух Ленинграда в качестве некоей манифестации общего европейского духа. Подобное истолкование невозможно не только потому, что во всех европейских столицах есть кварталы сплетающихся узких улочек, наподобие Латинского квартала в Париже, но и потому, что застройка во всех этих городах на два, а то и на три этажа выше ленинградской. Иначе говоря, даже при той же самой ширине улиц, в европейских городах, не говоря уже о Нью-Йорке, человек зажат домами со всех сторон, в то время как Ленинград, с его сравнительно низкой застройкой, остается городом, который, как кажется, никогда не знал тесноты и всегда воспринимал потенциально данное ему пространство как бесконечное.
Вопрос об источнике этого чувства является почти риторическим, пространство, с оглядкой на которое построен Петербург, – это бескрайнее российское пространство, пространство, непостижимое даже для живущих в нем и поэтому фактически бесконечное. Однако при таком ответе сразу же возникает вопрос о соотношении этого пространства и других русских городов, об их хаосе и тесноте, вопрос, возвращающий нас к парадоксу, о котором уже шла речь. Так же, как для реализации трансцендентного потенциала визуальной красоты нужно ее отрицание, для того чтобы сделать возможным ощущение бесконечности пространства, необходимо отрицание этой бесконечности. Бескрайнее российское пространство с его снегом, бездорожьем, лихими людьми, волками и постоянным соскальзыванием в миф внушает жителю города всего лишь страх; оно заставляет дома старых русских городов жаться как можно ближе друг к другу, к центру, к кремлю; город предстает как отрицание этого пространства, как материализовавшийся страх перед природой, как хаос, отрицающий хаос. Для того чтобы бесконечность российского пространства могла проявиться в интуиции, освобожденной от страха перед природой и беззаконием, была необходима привезенная Петром из Европы идея порядка.
Именно эта идея, освободившаяся от ввезенных вместе с ней голландских градостроительных форм, легла в основу Петербурга, позволив приоткрыться бесконечности окружающего его пространства. А это пространство, с его безнадежной чуждостью системе и порядку, размыло привезенное стремление к упорядочиванию и организации, оставив таким образом место для единичности человеческой души. Взаимное отрицание пространственности и порядка создало город, где идея бесконечности оказалась соизмеримой с человеческим существованием. В Ленинграде человек не растворяется в ужасающей его бесконечности пространства, но и не задыхается в тесноте и уюте европейского города. Благодаря ясному и твердому духу этого города человек, встав на самую кромку своего бытия, получил возможность взглянуть на бесконечность не только российского пространства, но и пространства вообще, не будучи сломленным или порабощенным ею. Иначе говоря, в отличие от того, что принято думать, Ленинград является не самым нерусским, но, как раз наоборот, самым русским из всех городов, он является тем, чем Россия могла бы быть, но, по всей видимости, уже не будет.