Понятое подобным образом переживание возвышенного оказывается очень далеким от того экзистенциального опыта, который связан с Парижем. Его пышная и изобильная красота, его стремление к максимальному визуальному наслаждению, отталкиваясь от повседневности, втягивают человеческое существование в свой водоворот, подчеркивая чувственную природу этого существования, его непрестанное ускользание, порабощенность человека чувствами в их непрестанном стремлении к забвению. Отрицание привычного экзистенциального мира красотой города не становится в Париже паузой во времени, мгновенным отблеском бесконечности, но возвращает человека самому потоку времени, потоку, всегда оторванному от своего источника. Именно поэтому Бодлер с его аллегорическим видением и отчаянием – несомненно самый парижский из поэтов. Иными словами, для того чтобы переживание „красивого“ могло стать переживанием возвышенного, красоты как таковой недостаточно, и, более того, ее переизбыток, переизбыток элементов, обращенных к эстетическому чувству, уводит человека все дальше от переживания вечности. Для того чтобы такой опыт стал возможен, к незаинтересованному чувственному удовольствию, выводящему человека на границу его бытия, должно добавиться его отрицание, аскеза. Только сочетание переживания „красивого“ с осознанным отказом от того, что нам кажется красивым, с резким движением самоограничения, способно сделать возможным опыт возвышенного, опыт бесконечности и опыт вечности. Благодаря встрече и взаимному отрицанию стремления к прекрасному и движения аскезы человек, выведенный на край своего существования, не падает в пропасть забвения и не возвращается к повседневности, но останавливается над самым обрывом, на границе, где сходятся переживания вечности, свободы и смерти.
Именно в этом встречном движении заключается подлинная сущность Ленинграда как неизменной формы, определяющей, хотя и не предопределяющей его различные исторические воплощения. В этом городе стремление к красоте сталкивается с ее отрицанием, и в их встрече высвечивается образ вечности. Впрочем, образ бесконечности, отрицание экзистенциальной данности воплощается в Ленинграде не только в этой встрече, но и в стремлении ограничить роскошь отделки, заменив ее идеальным соотношением пропорций, чистым совершенством формы, и в распахнутости пустых пространств, проспектов и набережных, без которых Ленинград непредставим. Более того, именно в этом контексте, в перспективе остановки человеческого существования на своей границе, на грани самоотрицания, получают систематическое объяснение многие черты Ленинграда. Его бесчеловечность или, точнее, его надчеловечность, о которой так много писали еще в девятнадцатом веке, является отраженным в человеческом существовании образом, или иллюзией, вечности. Не случайно у столь многих писавших о Ленинграде его стройная, математически выверенная планировка вызывала ужас; из всех наук именно в математике понятие бесконечности становится центральным. Его аскетичность, столь долго казавшаяся загадочной, тоже становится понятной, аскетичность этого города, никак не связанная с идеологией уродства, нищеты или умерщвления плоти, не является парадоксом, но всего лишь тем необходимым условием, благодаря которому его красота становится гораздо большим, чем простой источник чувственного удовольствия. Именно благодаря этой аскезе, шагу назад от самого себя, Ленинград приподнимается над человеческим существованием. В этом отстранении от фактической данности существования и находится источник странного чувства, отмеченного многими, что Ленинград как город более реален, чем населяющая его жизнь. Наверное, философ бы сказал, что Ленинград как таковой более аутентичен, он ближе к подлинному бытию, более истинен.