С этой точки зрения Петербург, несмотря на исключительную красоту его площадей, набережных и пригородов, немногим превосходит другие европейские столицы, а некоторым из них, возможно, проигрывает. Так, например, сравнение с Парижем, основанное на подобном понимании эстетики города, будет, по всей видимости, не в пользу Петербурга. Париж с легкостью раскрывается навстречу любому вступившему на его землю; дистанция между ним и даже случайным посетителем уменьшается с головокружительной быстротой. Париж – это город, который мгновенно становится своим, он притягивает, зазывает; это город, который хочет нравиться. Дома, чьи гармоничные формы и богатая архитектурная отделка способны привлечь внимание, расположены здесь на относительно компактной территории от Монмартра до Монпарнаса; более того, это не только особняки, но и обычные доходные дома. Следует сказать, что при всей пышности и архитектурных излишествах Парижа он редко впадает в безвкусицу. В Париже взгляд может часами скользить с одного здания на другое, изучая их прихотливые формы, даже типовая застройка девятнадцатого века способна вызывать здесь кантовское визуальное наслаждение. Взгляд путешественника растворяется в этом городе, как душа восточного мистика в океане безличного бытия; Париж – город фланёра и город для фланёра; город, вызывающий забвение.
В отличие от него Петербург значительно строже и проще, его дома гораздо менее нарядны, а те немногочисленные петербуржские районы, в которых каждый дом украшен индивидуальными орнаментами, – всего лишь острова, омываемые морями с гораздо более простой, жесткой, почти аскетичной архитектурой. Невский проспект, Дворцовая и Исаакиевская площади, район Морских, Дворцовая и Английская набережные, улицы вокруг Летнего сада, район между Литейным и Таврическим садами – вокруг них большими концентрическими кругами расходится город: Васильевский остров, Петроградская сторона, Выборгская сторона, Пески, Коломна, Сенная площадь и район Подьяческих. У каждого из этих районов есть свое лицо, своя душа, но они не стремятся открыться взгляду случайного прохожего, не стремятся понравиться, не стремятся привлечь внимание; как город Петербург в меньшей степени, чем Париж, способен вызвать кантовское неопосредованное чувственное удовольствие от созерцания.
Иначе говоря, если следовать кантовскому определению „красивого“, необходимо признать, что Париж красивее Петербурга. Однако на ту же проблему можно посмотреть иначе: не пытаясь измерить степень чувственного удовольствия на основе пышности и архитектурного изобилия, но соотнеся архитектурный облик города с общей структурой человеческого существования в мире. Такой перенос акцента не отменяет проблему обращенности архитектуры того или иного города к чувствам, но привлекает внимание к другой, более общей и несомненно более важной проблеме. Строго говоря, кантовское незаинтересованное чувственное удовольствие от созерцания „красивого“ трансцендентно по отношению к существованию в его повседневности, трансцендентно хотя бы в силу самой возможности превращения экзистенциальной незаинтересованности в основу особой формы интереса. Оно открывает перед человеком нечто если и не универсальное, то, во всяком случае, находящееся за горизонтом его повседневных интересов, приподнимающее его над узким кругом этой повседневности. В этом смысле переживание „красивого“ созвучно переживанию „возвышенного“; последнее, согласно Канту, является переживанием бесконечности, физической или интеллектуальной, переживанием, которое возможно в очень широком спектре: от сияющих математических абстракций до леденящего чувства опасности на краю бушующего моря. Для Канта фактическое существование открывающейся бесконечности не имеет значения; „возвышенным“ является не сам объект, но его переживание. Расширяя кантовское определение, впрочем без изменения его сути, можно сказать, что „возвышенное“ есть имманентное самоотрицание человеческого существования, опыт свободного стояния человека на границе своего бытия, мгновенное отстранение от слепого потока существования. Возвышенное неотделимо от переживания свободы и переживания смерти.