Осталось добавить, что если все сказанное выше об опыте возвышенного является правдой, то Ленинград, в котором этот опыт собирается в единую пульсирующую точку, должен быть неотделим от переживания свободы и переживания смерти; об их имманентной связи с опытом возвышенного речь уже шла. Действительно, о центральности как свободы, так и смерти для бытия Ленинграда было написано очень много, более того, разочарование многих ленинградцев в своем городе во второй половине девяностых породило многочисленные попытки противопоставить московскую „жизнь“ петербургской „смерти“. Даже если отвлечься от идеологической подоплеки подобных разговоров, бросается в глаза то, что объяснения обостренного переживания свободы и смерти в Ленинграде были обычно крайне поверхностными. Дело не в том, что этот город стоит на костях его строителей, и не в том, что в столь просторном, стройном и светлом городе было трудно оставаться верным рабом удушающего быта или изолгавшейся власти, но в первую очередь в самой сущности этого города. В Ленинграде больше, чем в любом другом городе мира, реализованы опыт возвышенного, иллюзия бесконечности и переживание вечности, которые, в свою очередь, обостряют внимание к свободе и смерти. Еще и поэтому стремление судить о Ленинграде, исходя из возраста его „архитектурных памятников“, особенно нелепо; город, обращенный к вечности, не нуждается в истории, и тем более в истории архитектуры, для своего оправдания.
Временные рамки и время строительства его домов теряют всякое значение перед запечатленным в нем образом вечности. Впрочем, как уже было сказано, проблема самоотрицания человеческого существования, реализующегося в переживании возвышенного, связана не только с проблемой времени, но и с проблемой пространства или, точнее, с проблемой преодоления закрытости привычного экзистенциального пространства, с проблемой пространственной бесконечности, противостоящей самоограничению повседневного сознания. И в этом смысле Ленинград тоже является городом возвышенного, городом, в котором отражен неэкзистенциальный образ бесконечности. Жесткая геометрическая планировка, прямые улицы, огромные площади и, что, пожалуй, самое главное, гранитные набережные, обрамляющие реку, несравнимую по ширине с Сеной, Темзой или Тибром, выводят проблему пространства на передний план. Эта просторность и ясность очертаний, пространственное самосознание города, так же контрастируют с узкими переплетающимися улицами большинства российских городов, как холодная и прозрачная петербуржская архитектура с кремлями и куполами-луковками Центральной России. Поэтому нет ничего удивительного в том, что в России и до, и после Октябрьского переворота можно было часто услышать, что Петербург не русский город; к этой мысли возвращались и те, кто называли себя „западниками“, и те, кто называли себя „патриотами“. Для первых он был единственным европейским, стройным и свободным городом в азиатской России, для вторых – немецким, холодным, удушающим, бездушным.
Несмотря на полярность выводов, в обоих случаях противопоставление Ленинграда и России основано на сходных и совершенно ошибочных предположениях, которые впоследствии нашли свое выражение в историософии евразийцев. Только очень поверхностное знакомство как с Европой, так и с Азией могло создать иллюзию того, что Россия является чем-то вроде смеси Англии и Индии и что в силу подобного промежуточного положения она близка мусульманскому миру. Не только ни в образе жизни, ни в ментальности, ни в культуре России нет почти ничего общего со странами ислама, но и сама возможность глубинного межцивилизационного синтеза является гипотезой, никакими фактическими наблюдениями не подтвержденной. Учитывая сущностные различия как между Россией и Европой, так и между Россией и Азией, было бы проще и точнее признать ее отдельной цивилизацией и не пытаться разложить эту цивилизацию на более простые элементы. Об особом цивилизационном статусе России и об ее несходстве со всеми соседними цивилизациями необходимо помнить, говоря о Ленинграде.