– Потому что здесь нет места для полутонов, – добавила она. – Потому что ты живешь тем, чего нет и быть не может. Потому что ты неправ в некоем абсолютном непростительном смысле, с которым невозможно примириться. И этот холодный, бесчеловечный смысл ты пытаешься мне навязать. Но свой выбор я уже сделала. Я на стороне живых людей, даже если их разговоры тебе неинтересны.
Митя замолчал; надолго.
– Мне кажется, я это уже слышал, – грустно сказал он наконец, – почти в тех же выражениях.
– И от кого же? – язвительно спросила Арина.
– От твоей подруги. Или бывшей подруги. Я ведь не знаю, общаетесь ли вы теперь.
– От Инны?
Митя кивнул.
– Тем хуже для тебя, – ответила она.
Они вернулись в паб. Музыка все еще играла. Певица с накрашенными ногтями раскачивалась с микрофоном в руках.
– Мне уже гораздо лучше, – сказала Арина, подойдя к их столу.
В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала на спине, почти без движения; смотрела в черный невидимый потолок. Паша давно похрапывал рядом. Потом уснула и она. Ей начали сниться тропинки, становившиеся проселками, а проселки сливались в широкие асфальтовые шоссе. По этим тропинкам, проселкам и дорогам шли люди; этих людей было много; некоторые из них держались за руки. Во сне они казались сомнамбулами, но их шаг был твердым и уверенным. Арина попыталась в них вглядеться, они выглядели размытыми, как будто что-то неясное висело в воздухе между ней и идущими людьми и это нечто не позволяло увидеть их яснее. Но потом Арина увидела их глаза, и эти глаза были пустыми; тысячи, миллионы пустых глаз, раскинувшихся по огромному пространству сна. На их лицах были заметны следы трупного разложения. Во сне ей почему-то захотелось, чтобы они были одеты в лохмотья и шли босиком, но по большей части они были одеты хорошо и, как ей показалось, дорого; а часто с известным вкусом.
Арина поняла, что идущие одновременно и пугают, и притягивают ее. Это чувство было ей хорошо знакомо и было немного странным. Она не знала, куда они идут; это незнание пугало и притягивало ее еще больше. Поняла, что во сне сама что-то ищет, долго не могла понять, что именно; потом все же поняла. Она искала себя. Не находила ни среди идущих людей, ни вне них. «Может быть, меня не существует», – с почти парализующим ужасом подумала она. Во сне ей было очень холодно, но, казалось, эти десятки тысяч холодных бессветных людей не чувствовали своего холода. Они шли, и их глаза светились пустотой. Неожиданно Арина поняла, что ее страх пропал, и взгляд ее сна последовал за ними теплым лучом сопричастности. Она почувствовала, что проваливается еще глубже в черноту сна, и проспала до утра, не просыпаясь, счастливо и без сновидений.
На следующий вечер Митя оказался в филармонии. Со времени развода он мог ходить туда спокойно, не ища поводов, без угрызений совести и без страха перед домашней ссорой. Эта новообретенная свобода увлекала его настолько, что он не всегда досконально проверял программу, а иногда и вовсе приходил, имея лишь смутное представление о том, что же именно будут исполнять. Однако на этот раз программу он знал, знал, что это будет Девятая симфония, и поэтому удивился еще больше. Позади оркестра он обнаружил хор, который, по его представлениям, никак не должен был там находиться. Из-за всевозможных рабочих дел Митя пришел позднее, чем собирался, едва ли не в последнюю минуту; с трудом успел занять свое место. Так что времени на то, чтобы вернуться в фойе за программкой, у него не оставалось. Мета, которого пресса называла «тигром», быстрым шагом поднялся на пульт и, рывком оторвавшись от земли, повел за собой оркестр шагом твердым, чуть массивным, драматичным, возвышенным, часто страстным, подчеркивая резкие контрасты, отмечая полутона, переходя от личного к торжественному, от низкого к высокому, от случайного к вечному.
Это было совсем не то, что Митя ожидал услышать. В этом высоком и трагическом драматизме не было того разрывающего сердца парения над постепенно удаляющейся землей, той прозрачной горечи прощания с жизнью, которые Митя помнил и которые ожидал услышать. Казалось, что бытие не только не удаляется, а, наоборот, подходит все ближе, ведомое многими голосами, становясь все более ясным, близким и неизбывным. Уже через несколько минут Митя с удивлением понял, что слушает совсем не Девятую. При этом, хотя многие музыкальные ходы были знакомы ему почти в деталях, он так и не смог вспомнить, что именно играют. Попросить программку у соседей было неловко. Только после концерта, купив программку, Митя узнал, что в последний момент Девятую симфонию заменили на Вторую. Он ушел немного растерянным, не зная, что делать с услышанным; ему стало казаться, что он упустил нечто очень важное, но не мог ответить на вопрос, что именно. Все так же в растерянности он шел по холодеющему городу.
В ту ночь, впервые за многие годы, ему приснился дед Натан.
– Они подменили программу, – почему-то сразу пожаловался ему Митя.
– Тебе не понравилось? – спросил его дед.
– Это же о другом.
Дед покачал головой, но Митя настаивал: