– Это не о существовании в истории, даже не о ее глубинных основаниях. Ты же историк, как ты можешь так легко от нее отказываться?
– Я не отказываюсь. Ты не услышал.
Дед мягко улыбнулся.
– Тогда о чем? – спросил его Митя.
– Наверное, о спасении души. – В жизни дед никогда так не говорил, и, даже проснувшись, Митя все еще помнил свое удивление.
– В истории?
– В выборе, – ответил дед.
– Он невозможен. – Митя вспомнил, как долго и безрезультатно искал тот перекресток, на котором не висел знак правого поворота.
– В каком-то смысле, наверное, ты прав. – Мите показалось, что дед неожиданно согласился. – Как можно выбирать, когда не на что опереться?
– Тогда как?
Дед пожал плечами. Снова улыбнулся:
– Конечно, возможен. Тебе кажется, что ты не должен спрашивать, если у тебя нет оснований для ответов?
Митя кивнул.
– А еще о чем? – спросил он деда.
– Ты и сам знаешь. О стойкости, о милосердии. О сферах.
– Но ведь и для них нет оснований? Разве не в этом наша трагедия?
Дед достал из кармана потрепанный блокнот и начал в нем что-то искать.
– Трагичность человеческой ситуации, – прочитал он, еще чуть подумав, – разрешима только в плоскости трансцендентного.
Митя подумал, что это цитата, но не смог вспомнить, откуда она. Кроме того, в жизни дед никогда так не говорил, и Митя окончательно осознал, что спит.
– Этого не может быть, – тем не менее возразил он, даже чуть резко и уже постепенно просыпаясь. – Если бы это было так, тогда бы ничего не имело смысла.
Он проснулся и долго не мог уснуть.
Еще через несколько дней Митя должен был лететь в Берлин по работе. Так получилось, что в Берлине он бывал довольно часто, знал его хорошо, с этими перелетами свыкся и воспринимал их как часть рабочей рутины, которая до приезда в аэропорт его мысли чрезмерно не занимала. Он продолжал работать и сидя в аэропорту. Однако у поездок в Берлин была и менее рутинная сторона. В Берлине, помимо работы, была почти сотня музеев, далеко не равноценных, но в каждый свой приезд Митя старался зайти хотя бы в один или два, в том числе и в те, чье содержание было относительно далеким от обычного круга его интересов. Чуть меньше года назад на одной из выставок его взгляд остановился на картине, изображавшей почти невидимого человека, в темноте поднимавшегося на гору; еще больше его удивило название картины: «Восхождение на гору Кармель». На Кармель Митя пару раз поднимался и пешком, не только на машине, и не мог понять, почему именно Кармель вызвал у неизвестного ему художника подобные ощущения и ассоциации. Но, придя в гостиницу, он выяснил, что так называлась мистическая книга Хуана де ла Круса. О Хуане Митя слышал, но книгу не только не читал, даже не держал в руках. На следующее утро он отправился в Берлинскую библиотеку на Культурфорум, заказал «Восхождение на гору Кармель» и прочитал его за два дня, почти не отрываясь.
В книге были и многочисленные христианские темы, и их католические толкования, и отзвук платоновской идеи о том, что истинное знание приоткрывается от пустоты, а не от полноты, что оно может быть дано лишь утрате, а не сытости или довольству, но было и нечто большее, и нечто другое. Хуан де ла Крус писал о «темной ночи души» и «темной ночи чувств», в которых кажется утраченным почти все, а возможно, даже не кажется, а действительно является безнадежно утраченным, в которых остается лишь пустота, горечь и боль, но лишь сквозь них становится видимым божественный свет, не умственно постижимым, а именно видимым и осязаемым для чувств. Утрата и неутрата, добавлял в примечании переводчик, оказываются неразличимыми, потому что они неразличимы для Бога, потому что только Бог может сделать бывшее небывшим, потому что Бог требует невозможного, но только он невозможное и способен совершить. Митя вспомнил тот давний, о котором он знал лишь в пересказе, так и оставшийся незаконченным разговор о Григории Нисском и прохождении Моисея через темноту в том давно утраченном доме с башенками и поразился сходству. Потом, по ассоциации, он вспомнил и об ивритском тексте, и о той странной, вероятно просто бессмысленной фразе, гласившей, что «увидеть то, что не можешь прожить, столь же бессмысленно, как и прожить то, что не можешь увидеть». Ему стало так горько, как не было со времен той ужасной поездки в Ленинград. Тем не менее, вернувшись в Израиль, Митя поехал на север, поднялся на гору Кармель по размеченной тропе, прошел через густые кустарники и скалы национального парка, вышел к Хайфскому полуострову, посмотрел на раскинувшийся перед ним большой промышленный город, обрамленный ярко-синим морем, и снова убедился в том, что ничего интересного там нет.