Но Леву больше всего поразило завещание; он был потрясен и практически сломлен. Лева был уверен, что одного этого завещания достаточно для того, чтобы понять, что самоубийство Евгения Ильича было результатом не раскаяния, а психического расстройства. А вот кто это расстройство скрывал, кто Евгения Ильича подталкивал, кто и почему не принял нужные меры, – обо всем этом Лева мог только догадываться, и он догадывался, что без новой жены Евгения Ильича дело здесь не обошлось. Действительно, именно она оказалась главной, а практически и единственной наследницей. О какой сумме наследства шла речь, оставалось непонятным; похоже, что дела Евгения Ильича находились в крайнем беспорядке, что он многое скрывал даже от своего ближайшего окружения. Практически вся собственность оказалась обремененной огромными долгами. Два его ближайших помощника срочно переехали на свои виллы в Лондоне, давали интервью только оттуда, и их, соответственно, объявили в международный розыск. Вероятно, у Евгения Ильича были большие офшорные счета и какие-то заграничные компании. Но теперь все это не имело значения. По завещанию Елена Андреевна получила всю ту же старую кооперативную квартиру у метро «Аэропорт», а Левина мама, Тамара Львовна, маленькую государственную квартиру в предместье Иерусалима Неве-Яаков, в которой она жила практически с самого своего приезда в Израиль, но которая, как оказалось, была выкуплена на деньги Евгения Ильича и ему же формально заложена. Лева же не получил вообще ничего; в завещании его имя даже не упоминалось.
– Как он мог? – кричал на Митю Лева. – Ведь она фактически прожила с ним всю жизнь. Так больше никогда и не вышла замуж. На самом деле вообще никогда не вышла. А он все отдал этой блядской пэтэушнице. Какая же он сволочь!
Митя молча разводил руками; вся эта история была ему отвратительна с самых разных точек зрения.
После этого разговора он не видел Леву довольно долго и, на самом деле, после всего услышанного особой потребности в этом не испытывал, да и работа занимала практически все его время. Но однажды, почти случайно, Арина упомянула, что Лева в дурке; поначалу Митя не поверил; подумал, что она шутит. Но Арина была серьезна. Потом спросил ее, давно ли он там и почему она не сказала ему об этом раньше. Арина ответила, что в дурке Лева уже пару месяцев и что она почему-то думала, что Митя об этом знает. Что все это обсуждали. О каких именно «всех» шла речь, Митя не понял, но переспрашивать не стал; отношения к делу это не имело. Около двух недель Лева был в закрытом отделении, потом его перевели в общее; в общем отделении можно было принимать посетителей. Когда Арина вышла из комнаты, Барух отвел Митю к окну и, потирая друг о друга сальные ладони, добавил громким шепотом:
– Ты знаешь, за что его упекли? Он трахал осла!
Митя снова не поверил, но, как выяснилось, это тоже было правдой, точнее почти правдой. Леву арестовал на территориях наряд пограничной охраны; заметив в бинокль нечто необычное; они подъехали поближе и обнаружили, что он пытается совокупиться с ишаком. Согласно показаниям владельца ишака, арестованного вместе с Левой, Лева заплатил ему за это достаточно крупную для территорий сумму. Поначалу Леву арестовали за издевательство над животными и даже открыли уголовное дело; но в первые же два дня стало ясно, что полицейским с ним делать нечего, и Леву передали в закрытое отделение психиатрической больницы «Эйтаним» недалеко от Иерусалима.
Почему-то, несмотря на все неприятие его взглядов, Мите стало Левку очень жалко; он спросил Арину, была ли она у него. Оказалось, что была, но мельком; она утверждала, что вменяемым Леву назвать сложно, но ничего более существенного рассказать не смогла. Судя по всему, Барух ждал от нее подробностей истории с ишаком, но она сказала, что тему ишака они не обсуждали.
На следующий день Митя поехал Левку проведать. Психиатрическая клиника «Эйтаним» оказалась целым комплексом зданий на зеленом холме к западу от Иерусалима. Неожиданно для Центрального Израиля, краски здесь были мягкими и почти пасторальными; ночью прошел дождь, и деревья еще светились переливающейся дождевой влагой. Вопреки Ариному описанию, Левка показался Мите почти таким же, как раньше.
– Прости, Левка, – сказал Митя, – только вчера узнал. Пришел бы раньше, честное слово. Не сердись на меня.
– Да верю, верю, – ответил Левка. – Знаю, что не бросил бы ты меня на растерзание.
– Хоть читать тебе разрешают? Буду тебе книжки привозить.
– Разрешают. Главное – будет повод приехать. Книжки-то и здесь есть.
Митя поднял на него удивленный взгляд.
– Ты что удивляешься? – сказал Левка, улыбнувшись уголком рта. – Ты что, правда думал, что я тут санитаров кусаю?
– Сам не знал, что думать. Аря вчера рассказала, вот я и приехал.
Они помолчали.
– Вот видишь, как получилось, – сказал Лева чуть позже. – Даже смешно. Гэбуха хотела меня в дурку отправить за диссидентство. Я и сам боялся. Но пронесло. А тут любимая еврейская родина – под микитки и все в ту же дурку.
– Нормальный ты, – ответил Митя. – Скоро выйдешь.