На этот раз Митя оказался в Историческом музее на Унтер ден Линден. Музей был большим; тщательно и любовно составленная экспозиция подробно рассказывала историю превращения первобытных людей в современных немцев. Все это было не безумно интересным, хотя и очень поучительным. Но ближе к концу экспозиции его внимание привлекла аллегория Германии времен Первой мировой войны. На картине была изображена огромная женская фигура в короне с развевающимися на фоне пламени белыми волосами; она держала в руках горящий меч и тяжелый щит с имперским черным орлом. Сначала Митю удивил сам факт, что подобная картина все еще экспонировалась. Он продолжал в нее вглядываться и неожиданно понял, что перед ним даже не Германия, а сама Европа; ее взгляд, закаленный тысячелетиями кровавых усобиц, светился исступленной волей, яростью, безумием и верой в свое всевластие. Это странное аллегорическое видение вызывало смесь изумления, отвращения и восхищения. На мгновение Митя ощутил неожиданную сопричастность увиденному, это невольное чувство сопричастности ужаснуло его больше, чем само страшное, чудовищное и нелепое видение. Он шел по Унтер ден Линден в сторону телебашни и Александерплац. Кабацкая стычка с Ариной все еще продолжала ныть надрезом на сердце, но другая половина сердца раз за разом возвращалась к той легкости, с которой его душа поддалась искушению Европой.
В Москве тем временем постепенно происходили существенные перемены, отголоски которых докатывались и до Мити. Говорили, что Евгений Ильич новую власть не принял; не принял чрезвычайно деятельно и даже агрессивно, и выступая публично, и щедро спонсируя ее противников самого разного толка. В самом начале двухтысячных, вернувшись из Москвы, Лева рассказал, что Евгений Ильич вел себя уверенно и заносчиво; новую власть иначе, чем «гэбистами» и «питерскими гопниками», не называл; а на заданный Левой прямой вопрос ответил: «Да что они мне сделают? Не те времена. Как их из шляпы вытащили, так туда же и уберут. Проблема есть, конечно. А темы для обсуждения нет».
– Ты ведь знаешь, – сказал тогда Лева. – С Евгением, в смысле с отцом, отношения у меня, мягко говоря, сложные. А особенно хорошими они не были никогда. Но тут даже я почувствовал некоторую гордость. Вот что значит по-настоящему интеллигентный человек. Что бы он там ни делал, а на союз с гэбухой не пойдет никогда.
Время шло, и тем для обсуждения появлялось все больше. Сложное коммерческое государство, выстроенное Евгением Ильичом, и его видимая, и его скрытая части все больше попадали в поле зрения прокуратуры и налогового управления. Газеты временами обсуждали различные фирмы, находившиеся в его прямой и косвенной собственности, полностью или частично. Циркулировали слухи об офшорных счетах, серых схемах ведения бизнеса и подставных лицах; всплыла какая-то еще более темная, но так и не доказанная история о том, каким образом Евгений Ильич получил в собственность бывший советский концерн по обработке полезных ископаемых. После следующего приезда в Москву, на этот раз на большую конференцию по правам человека, Лева рассказал Мите, что Евгений Ильич лютовал и кричал, что «в этой стране по закону бизнес вести невозможно; и всегда было невозможно; она же от цивилизованного мира отстала на сто лет; пусть сначала научатся соблюдать законы сами, а потом требуют от других». Говорили, что ему предлагали уехать за границу, но он отказался. Прокурорские проверки следовали одна за одной, а подконтрольные ему медиа ругали следователей и прокуроров.
А потом и его медиа как-то попритихли; на то, что расследования заказные, даже они стали больше намекать, чем говорить прямо. Друзья Евгения Ильича все чаще отказывались говорить о нем публично, ссылаясь на необходимость провести расследование свободно и прозрачно, без внешнего давления. После ареста части его физических и финансовых активов рухнули акции. Часть помощников уволилась или уехала из Москвы, а некоторые даже из России. Но как раз Евгений Ильич свое отношение к России, похоже, тоже изменил. Незадолго до ноябрьских праздников на его рабочем столе нашли письмо, в котором он выражал раскаяние по поводу «бед и страданий, причиненных народам России разграблением общей собственности, созданной поколениями», признавал не только свое участие в этом грабеже, но и то, что «часть его действий носила противозаконный характер». Какие именно действия он имел в виду, в письме не уточнялось. В том же письме Евгений Ильич просил никого не винить, писал о том, что свое решение принял добровольно в порыве раскаяния. Окно его огромного кабинета было раскрыто, и казалось, что Москва-река совсем близко; его уже накрытый полиэтиленом труп лежал далеко внизу на мостовой. У главного входа стоял десяток машин с мигалками; милиционеры отгоняли зевак. В течение нескольких дней его раскаяние и самоубийство оставались едва ли не главной новостью; газеты и интернет-сайты пестрели противоречивой информацией и еще более противоречивыми версиями.