Оказалось, что открытый им величественный белый город был всего лишь небольшим островом, окруженным почти бесконечным океаном трущоб. Они тянулись на десятки километров, и, повторяя, что должен торопиться, Митя тем не менее несколько раз сворачивал с основного шоссе и начинал петлять по трущобным улицам и переулкам, мимо бездонной человеческой нищеты и беды, мимо однообразия бесформенности и разрухи, казавшейся бескрайней, потом возвращался на шоссе, снова с него сворачивал, говорил себе, что должен торопиться, возражал, что торопиться ему некуда, но где-то к поближе к десяти утра все же начал ощущать, что этот великий, пугающий и покоряющий воображение город остается позади. Отчетливой границы у города не было; просто трущоб становилось все меньше, а пустырей все больше. Постепенно Митя оказался на огромном пустыре, уходящем во все стороны до самого неба. Но это, конечно же, был не пустырь; это была пампа, бурая, серая, зеленая, выстланная пожухшей травой, никогда им не виденная, не обозначенная отчетливо даже в воображении. Еще засветло Митя нашел гостиницу, в которой пообещали присмотреть за машиной и ночью; поужинал; даже попытался уснуть; но ему не спалось. Почти в полной темноте он спустился с крыльца, вышел из гостиницы, медленным, чуть осторожным шагом дошел до конца улицы, оказался на краю поселка и неожиданно увидел то, чего в Буэнос-Айресе он не только не видел, но о чем даже не думал.
Он увидел небо, и это небо было чужим. В Буэнос-Айресе даже ночное небо было переполнено светом города, городскими огнями и их отражениями в облаках, а звезд не то чтобы совсем не было видно, но они скорее угадывались сквозь дымку отражений городских огней, не образовывая никакого видимого рисунка. Здесь же все было иначе. Ночная пампа простиралась до горизонта, почти во все стороны, небо над ней было черным; рисунок звезд – ясным и отчетливым, он покрывал почти все видимое небо. Митя остановился в легкой растерянности. Этот рисунок был чужим, незнакомым, захватывающим дух, и чужими были звезды; Митя даже не знал, как они называются; чужим было само небо. Так могло выглядеть небо где-нибудь на Марсе. Мите показалось, что он узнал Южный Крест; постарался зацепиться за него взглядом и, вроде бы зацепившись, начал вспоминать названия звезд, осваивать это чужое прекрасное небо. Но вскоре он понял, что небо оставалось безымянным и недоступным; высокое небо над пампой, покоряющее путешественника, повергающее в растерянность чужака. «Южный Крест», – неожиданно вслух сказал себе Митя; это было как в романах Жюля Верна. Он смотрел на Южный Крест, вокруг которого раскинулось прекрасное, сверкающее звездами, непроницаемое для мысли величие чужого неба. Явленное, но так и не разгаданное, оно напомнило Мите о величии дерева сфер. В этот момент Митя вспомнил, что находится в четверти шага от разгадки, разгадки той аморфной, плохо выразимой и непостижимой тайны, которая преследовала их на протяжении стольких лет, от разгадки, до которой только ему и удалось добраться. «Кажется, удалось», – на всякий случай поправил себя Митя, но на самом деле в эту минуту он был полон даже не надежды, а почти что уверенности. Он снова выехал затемно и к вечеру следующего дня был в округе Формоса.
Судя по письму раввина, который ему ответил, Митя представлял старым, усталым от жизни человеком. Это оказалось не совсем так. Раввин действительно оказался относительно старым человеком, но его движения были твердыми и отчетливыми, а глаза светились ясным, не замутненным временем огнем. Они встретились в кафе на центральной площади городка.
– Шеер, – сказал раввин. – Рав Шеер.
– Я знаю, – ответил Митя. – Спасибо, что согласились со мной встретиться. Митя.
Они сели, заказали по чашке кофе.
– Здесь когда-то были большие еврейские общины, – продолжил рав Шеер. – Когда в конце девятнадцатого века начались погромы, барон Гирш покупал здесь земли, тогда они стоили совсем дешево, и перевозил сюда евреев из России и Польши. Почти миллион человек. Здесь был целый еврейский мир. Но от него мало что осталось. Многие уехали в Буэнос-Айрес, а многие вообще из Аргентины.
Митя согласно кивнул.
– Спасибо, что согласились со мной встретиться, – снова сказал он.
Рав Шеер внимательно и, как показалось Мите, чуть неприязненно на него посмотрел.
– На самом деле мне почти нечего рассказать, – ответил он. – Когда я впервые увидел Хосе Витала, я был совсем молодым человеком. К тому времени о Витале давно ходили легенды, но я был погружен в еврейские книги, в книги вообще, мечтал о Европе, о знании, и весь этот мир провинциальной бравады, мелкой уголовщины и напускного донжуанства, который Витал собой олицетворял, казался мне и глубокой архаикой, и пугающей бессмыслицей, и своего рода мороком, который опустился на еврейскую душу в чужой, все еще варварской стране.
– А что именно о нем рассказывали? – спросил Митя.