Митя шел по самому краю реки и отчетливо видел перед собой густой сосновый лес. Было холодно дышать, тяжело идти, в глазах двоилось; ноги попеременно казались то ватными, то чугунными; болели мышцы. Неожиданно он увидел на уже прибрежном снегу удобный подъем на берег и даже, как ему показалось, тропу, убегающую в ельник, странную, как кажется, звериную, но вполне отчетливую даже сейчас, в вечернем тумане. Еще дальше на косогоре, среди сосен и разрывов в снежном ковре, виднелось нечто, что могло оказаться вполне домиком охотников или рыбаков. Там была печь и можно было отогреться, снять одежду, погрузить в теплую воду обмороженные пальцы; отогреться за всю эту жизнь. Впрочем, в неровном тумане и следы, и тропа, и контуры дальней одинокой избы то появлялись, то исчезали. «А может быть, – подумал Митя, – там, в доме, и сейчас живут охотники». Они бы угостили его самогоном и рассказали о здешних местах, а он бы рассказал им о местах далеких, жарких и диковинных. От печи поднимался теплый счастливый запах жареного мяса. Но в глазах темнело и расплывалось все больше, и все меньше он был способен на это хоть как-то повлиять. Уже окончательно встав на тропу или то, что казалось тропой, и постаравшись на ней сосредоточиться, Митя вдруг обернулся назад к великой реке, чьего дальнего каменистого берега не было видно, реке, бывшей, конечно же, не рекой, а скорее озером или морем, великим и бескрайним морем слабо светящегося снега. По этому морю бежала маленькая девочка.
Митя смотрел на нее и не мог поверить. Неожиданно снова пошел снег. «Девочка, – закричал он, – здесь есть люди? Я потерялся. У меня сломался снегоход». Но девочка или не слышала его, или не понимала, или не обращала на него внимания. Новый порыв ветра почти сбил его с ног; он тяжело коснулся снега рукой, потом провалился выше локтя, все же поднялся и снова встал на лыжи. «Помоги мне!» – закричал Митя; уже не вполне владея собой; бросился девочке наперерез и почти сразу услышал треск левой лыжи, ударившейся о торчавшую из прибрежного снега корягу. Но девочка наконец-то его заметила. «Где твои санки? – закричала она с неожиданным ликованием. – Ты опять бросил санки. Мама будет в ярости». Она звонко рассмеялась – как Мите показалось, не над ним, а над воображаемой яростью чьей-то мамы. Но пока она смеялась, Митя узнал ее, и его сердце наполнилось до самых краев, наполнилось безграничной радостью встречи с ней, которая казалась такой невозвратимой, и болью окончательной одинокой смерти. «Что на тебе за лыжи? – рассмотрев его, снова закричала Арина. – Почему на тебе чужие лыжи? Да еще и буржуйские. Ты сломал чужую буржуйскую лыжу?»
Митя оглянулся и увидел за собой уходящий в небо косогор, высокие сосны комаровского берега и ухоженную береговую линию. Арина стояла прямо на льду, метрах в трехстах от берега; было видно, как сияют ее щеки мгновенной радостью и счастливой зимней красотой. Она попыталась прокричать что-то еще, но ее слова утонули в новом и еще более сильном порыве снега. Через несколько секунд за пеленой снега исчезла и она сама. Тем временем Митя избавился от рюкзака и обеих лыж; проваливаясь на всю глубину ног, побежал ей навстречу, а потом, решив, что так будет быстрее, рывками пополз к тому месту, где только что была Арина, до того как исчезла в неистово вращающемся снеге. Он пытался кричать ей в ответ, но и его голос бесследно исчезал в вое вихря. Наконец Митя остановился, как ему казалось, на секунду перевернулся на спину и сквозь смутные проблески сознания смотрел, как над ним продолжает кружиться этот густой и всесильный снег. «Почему я здесь?» – спросил он себя с удивлением и страхом. Именно тогда он понял, что не сказал ей, еще погруженной в бывшее, самого главного.