Тем временем ветер становился все сильнее и слышнее; начал падать снег и в своем падении смешивался с густой поземкой. Ветер бил в лицо, проникал под одежду, и от этого становилось еще холоднее. Митя включил телефон и без удивления обнаружил, что приема нет; телефон был мертв. «И надо ж так под Новый год, – пропел себе Митя сквозь шум ветра. – Вперед пятьсот, назад пятьсот. Сигналим зря, пурга, и некому помочь». Он понял, что ему придется здесь на некоторое время остаться. Поставил палатку так, чтобы сломавшийся снегоход хоть немного заслонил ее от ветра; перенес еду и все вещи из саней внутрь; устроился поудобнее, разжег печь, включил рацию и, меняя частоты, начал говорить пустому снежному миру о том, что его снегоход сломался и ему нужна помощь. «Интересно, как здесь передают сигнал бедствия», – подумал он немного отстраненно, как будто это происходило не с ним. Тем временем ветер выл все громче и все громче бился о стены палатки. Казалось, что белый мир пришел в движение, что он воет и трясется. Митя провел в палатке весь вечер, ночь, следующий день, еще одну ночь.
Утром снежный буран стих, но помощь так и не пришла. Было холодно. Довольно долго Митя пытался починить мотор, но снегоход был непоправимо мертв. Тогда он сказал себе, что просто должен терпеливо ждать. Едва ли кто бы то ни было из услышавших его в эфире рискнул искать его во время бурана, но теперь за ним рано или поздно приедут. Во время одной из безуспешных и, собственно, безо всякой надежды, ради самоуспокоения предпринятых попыток починить снегоход Митя неожиданно увидел медведя, то ли не впавшего в спячку, то ли уже проснувшегося, направлявшегося к нему со стороны берега. Пригодились купленное ружье и давняя армейская память тела. Правда, пока он ходил в палатку за ружьем, медведь успел подбежать совсем близко. Зато теперь он был не один; рядом с палаткой лежал гигантский труп северного медведя, и Митя иногда с ним разговаривал. За эти дни вьюга возвращалась еще несколько раз, но ничего похожего на тот страшный буран уже не было.
Он продолжал передавать в эфир сигналы бедствия, но, судя по всему, посреди снежной пустыни их было некому принять или услышавший их был слишком далеко, чтобы откликнуться. Недалеко от него лежал его единственный спутник, а теперь и собеседник. «Да, забавная история, – говорил ему Митя. – Кажется, мы с тобой несколько влипли». «Похоже, – как-то сказал он, – что нам придется остаться здесь надолго. Может быть, очень надолго», – добавил он, вспомнив ту в гостинице читанную книгу; впрочем, книга все еще была с ним и, читая ее, Митя вспоминал неожиданно яркие картинки детства. Силы тела уже не были сильнее вакцины беспамятства. Было очень холодно; он дожигал остатки угля. Постепенно запасы еды тоже начали подходить к концу; но как раз это его не пугало, поскольку у него были ружье и его медведь. Несколько раз он выбирался на берег Лены, чтобы попытаться собрать валежника для печи. Один раз, скорее из любопытства, даже выкопал широкую яму до самой промерзшей земли. Митя выходил в короткие экспедиции по тундре, надеясь найти хоть что-нибудь, что можно было бы сжечь, или какие-нибудь следы человеческой жизни. Лыжи делали дорогу легкой, но никаких следов человеческого пребывания он не находил и возвращался к мертвому снегоходу и мертвому медведю.