Так проходили дни бездействия и праздности, пока, наконец, придя к выводу, что новой бури в ближайшие два дня, по всей видимости, не будет, Митя сделал то, что, вероятно, должен был сделать с самого начала: положил в рюкзак шатер, печку, остатки еды и остатки топлива, встал на лыжи и отправился пешком вниз по Лене, в сторону поселка Кюсюр. Митя посчитал, что при удачном стечении обстоятельств он сможет дойти до него за три, а если совсем повезет, то и за два дня. В первый день все шло довольно успешно, а невидимая тундра светилась и ширилась, почти сливаясь своей туманно-белой бесконечностью с бесконечностью неба. Довольно успешно, подумал Митя, разумеется за исключением того, что было холодно. Чтобы оказаться способным к передвижениям, ему пришлось переодеться в значительно более легкие вещи. Теперь он довольно быстро обнаружил, что идти в них по снежной равнине, отталкивая ледяной ветер, было совсем не тем же самым, что сидеть на удобном снегоходе, завернувшись в теплую одежду и осматривая окрестности, и даже не тем же самым, что выходить в короткие вылазки вокруг палатки, когда тело еще помнит тепло и когда знаешь, что потом тебя снова ждет согревающий огонь печки. К тому же вдоль реки дул сильный холодный ветер; казалось, что он вдувает мороз в самые глубинные закоулки тела, а потом разрывает тело на мелкие заиндевевшие куски. Так что в первую ночь Митя сжег изрядную часть взятого с собой топлива. Но когда он проснулся утром и когда отзвенел напевный и здесь бесконечно неуместный звук телефонного будильника, Митя услышал шум начинающейся бури. «Может, еще пронесет», – подумал он, быстро собрал вещи, встал на лыжи и, вдыхая ледяной, ничуть не потеплевший от приближающейся вьюги воздух, побежал вниз по Лене. Видимость становилась все хуже, а снег все более отчетливо бил в лицо и грудь. Прошел еще час. Наконец он все же остановился и, борясь с ледяными порывами ветра, почти что чудом поставил палатку.
Когда Митя пришел в себя и черный туман в голове немного рассеялся, он обнаружил, что, хотя серое снежное марево вокруг все еще держалось, буран почти стих. Он выбрался из-под снега. Палатку сорвало и унесло ураганом, но печка еще торчала из-под наметенного сугроба, а лыжи были разбросаны в пределах видимости. Митя нашел рюкзак, осторожно поднялся в пронзительный холод великой реки и огляделся на море белизны. Справа от него был виден высокий, скалистый и безлесный берег, плоский снежный стол без единого деревца на гранитном плато. Левый берег был ниже; очевидно, летом это была лесотундра, но и сейчас Митя понадеялся наломать там веток для печки, а может быть, найти хижину охотника или рыбака. Вероятно, он уже был сильно обморожен. В глазах расплывалось, и время от времени накатывала какая-то смутная предсумеречная темнота; в голове слабо, но неотступно шумело.
Митя поднялся, собрал оставшиеся вещи в рюкзак и медленно побрел в сторону берега, чуть по диагонали через огромную почти ровную реку, стараясь не только найти место, где он мог бы собрать хвороста для обогрева, но и все же пытаться двигаться в сторону Кюсюра. Поначалу сильный ветер продолжал бить ему в грудь, но потом ослаб, и только снежинки падали на лицо и плечи. Митя вдруг подумал, что этот снег удивительно похож на тот прекрасный отвесный снег, теплый и нежный, который в преддверии Нового года безветренно и вертикально падал в свете городских фонарей. Полярный вечер был уже близко, все погрузилось в прозрачный вечерний туман, и берега этой безбрежной великой реки почти исчезли. Еще похолодало, пожалуй даже «поледенело», заметил Митя про себя. Потом повторил то же самое вслух; здесь не было никого, кто мог бы удивиться одинокому лыжнику, говорящему с самим собой. Даже его единственный собеседник, мертвый полярный медведь, остался далеко позади.