Она окунулась в смесь жалости и ужаса; потом попыталась рассказать обо всем этом Мите, но он почему-то решил встать в позу всезнайки и ответил ей, что она наконец-то поняла, что на трассе они действительно видят окружающий мир и никакая это не игра. Поля удивилась, расстроилась, разозлилась и ушла в себя. А еще постепенно, по мере того как они продвигались на восток, Митя начал ее раздражать. Ее бесило то, что на вписках их воспринимали как пару, да было похоже, что он и сам начал ее так воспринимать. Поля не была и не хотела быть ничьей парой и уж тем более не хотела быть парой своего малолетнего родственника. Ничего такого она ему не обещала и обещать не собиралась. Среди расслабленных системных, хиппующих и уж тем более не хиппующих, а просто панков или металлистов Митя выглядел каким-то негнущимся, нелепым, только что не пытался есть ножом и вилкой. И даже фенечки, которые, как ей казалось, он нацепил только для полноты прикида, выглядели на нем мандаринами с новогодней елки. В этом настоящем мире он был еще большим туристом, еще более игрушечным, чем она сама, и каждый раз, когда она пыталась ухватиться за реальное, он тянул ее в сторону своего далекого и эфемерного города. В Ебурге, где они основательно протусовались, это усугубилось еще больше; его вроде бы уважали, как питерского и системного, но при этом смотрели на него как на укуренного ожившего динозавра.
За Ебургом расстояния становились все больше, а вписки приходилось искать заранее; ехать в пустоту делалось все более стремно. И все же каждый шаг того стоил – их окружали сотни километров тайги, высокой, однообразной, непроницаемой, красно-зеленой, стоящей стеной; и они захватывали воображение. «Тайга прекрасна, – думала Поля. – И прекрасна трасса». В одном ПГТ, вписку в котором у каких-то своих дальних родственников дала им одна герла в Ебурге, где они с этой герлой вполне себе стусовались, они проплутали больше обычного. Где в ПГТ какие улицы, понять было невозможно; они основательно прошатались, а потом оказалось, что нужный им дом находился в сотне метров от того угла, где они уже некоторое время околачивались и спрашивали немногочисленных прохожих. Но по глупости они спрашивали адрес, а не фамилию. Утром, когда отправились искать магазин, на том же углу им загородил дорогу незнакомый амбал в камуфляже.
– Что тут шатаетесь? – спросил он Митю.
– Церковь приехали посмотреть, – ответила Поля, снова вспомнив об Онеге. – Мы студенты.
Амбал даже не повернул к ней головы. Сунул руки в карманы, посмотрел тяжелым, замутненным взглядом.
– Пиздюлей давно не получал? – Он продолжал обращаться к Мите. – Так наши со вчера собираются навешать. Еще городских нам не хватало.
Митя молчал.
– Что у вас за дела с Вершиниными?
– Никаких, – ответил Митя, не отводя взгляда. – Заночевали.
– Короче, – сказал амбал, – через два часа автобус. Если на него не сядете, на следующий не успеете. Я, блядь, понятно выражаюсь?
Они снова промолчали. Амбал сплюнул, развернулся и ушел.
Впервые за все это время Поле стало по-настоящему страшно; ей казалось, что тело онемело, а потом, довольно долго, она ощущала, как неустойчиво и ненадежно она ставит ноги. Она повторяла себе, что если бы он хотел напасть, то сначала бы напал, а только потом бы заговорил, но это не помогало. И только когда автобус действительно тронулся, ей стало спокойнее, но и наваждение того, что ей казалось реальным, прошло; прошло так всецело, как будто его никогда и не было. А вот ощущение Митиной неуместности только усилилось.
Когда они добрались до Иртыша, он показался ей текущим морем. С той стороны был Омск, почти настоящий город, там были вписки, были системные, по слухам, был даже театр. «Только теперь непонятно, что же считать настоящим», – с тяжелой и глухой тоской подумала Поля. Ей стало казаться, что она осознала нечто очень важное и глубинное, касавшееся самой сущности не только пространства, но и человеческого одиночества в пространстве, но выразить это она не могла даже для самой себя.
На флэте было тепло и счастливо; несмотря на лето, Поля чувствовала себя так, как если бы вошла с мороза в натопленную квартиру. Пожалуй, еще ни на одной вписке она не ощущала такого облегчения. Трасса оказалась длинной, и она подумала, что за это время очень устала. В первый же вечер Поля побраталась с хозяйкой флэта Черемухой, пообнималась и поделилась впечатлениями с какой-то парой, тоже пришедшей с трассы, хоть и пару дней назад, рассказала им, как купалась в Тоболе, напилась до поросячьего визга и довольно уснула прямо на ковре в большой комнате. В угол ее вроде бы оттаскивал Митя. Или Черемуха. Днем Митя пошел шататься по Омску, но вылезать с флэта Полю ломало; кроме того, она вообще не была уверена в том, что в Омске хоть что-то есть. А вечером местный чувак по имени Ермак пел русский рок. Пел громко и надрывно, со страстью подбрасывая в воздух красивые и звучные слова; пел о том, как он страдает и как жесток окружающий его мир.