Митя отрицательно помотал головой, и она проводила его до автобуса. На душе было тяжело и темно. Арина продолжила бесцельно бродить по городу, пока не вышла на Халтурина. Вероятно, у такого изобилия выставленных у Гостиного брошюр все же была какая-то более конкретная причина, подумала она, с удивлением увидев толпу, идущую ей навстречу. Демонстранты были причудливо одеты, кто в кожаные куртки, кто в косоворотки, как ей показалось, большинство из них было обуто в кирзовые сапоги. На первый взгляд они казались ряжеными из фильмов. Несли прокламации. Огромный лозунг, растянутый на половину улицы, гласил: «Освободим Россию от жидо-кавказского нашествия». Толпа выкрикивала что-то невразумительное, но не особенно агрессивно. Несколько усталых милиционеров присматривали за порядком, но демонстранты вели себя относительно прилично. Один из прошедших мимо нее милиционеров был пьян. В толпе что-то распевали, скандировали, хотя и не очень громко. Несло перегаром. Арина вжалась в стенку, потом поднялась по ступенькам и зашла в незнакомый магазин. Почти невидящим взглядом начала рассматривать застекленные полупустые прилавки; она не очень понимала, что именно здесь продают. Потом вышла, завороженно пошла за толпой, двигавшейся в сторону Невского. Предсумеречный воздух начал медленно тускнеть. Несколько человек в глубине толпы зажгли факелы и подняли их над головами. В сереющем воздухе забились огни. Крики стали громче; толпа завыла; казалось, только сейчас она по-настоящему почувствовала свою силу.
В душе у Арины все опрокинулось. Это было так, как если бы по сердцу провели лезвием и потоком хлынула кровь. Она свернула в ближайший переулок, потом на набережную, потом снова вышла к Летнему саду. Вода в Фонтанке тоже начала темнеть, а небо над головой было темно-голубым. Но знакомые набережные и улицы не помогали; темное и безнадежное безжалостно наваливалось на нее. Ей казалось, что она несет в душе незнакомый груз, вцепившийся в нее, душащий, давящий, прижимающий к земле, земле такой любимой и так неожиданно ставшей чужой. Она смотрела на небо, на набережные, на асфальт и не узнавала их. «Ты слышишь, уходит поезд», – вдруг подумала Арина ясно и отчетливо, и вцепившееся в нее существо отпустило и упало на землю. Арина посмотрела на оранжевый силуэт Инженерного замка с поднимающимся в потускневшее небо шпилем; остановилась.
– Уходит наш поезд в Освенцим, – сказала она вслух, почти в полный голос, почти спокойно. – Уходит наш поезд в Освенцим. Сегодня и ежедневно.
Уже довольно давно Арину удивляла, да и изрядно раздражала Митина способность сходиться с самыми разными и неожиданными людьми, то с соседскими гопниками или укуренными девицами с Ротонды, то с кришнаитами и этой московской мажоркой Полей, а то, наоборот, задушевные разговоры с ним вели поселковые продавщицы. Даже таксисты регулярно начинали с ним откровенничать, а вот с ней почему-то практически никогда, хотя девушкой была как раз она, и, как ей говорили, очень привлекательной; но вот так почему-то получалось, что внимание обращали именно на него. Каких только странных персонажей не было среди его знакомых. А Арине новые контакты давались тяжело; часто получалось непреднамеренно резко или, наоборот, надуманно и фальшиво, и ее саму первую же начинало коробить от собственной фальши. Так что и в синагогу она вошла так, как будто зашла случайно и сама толком не знала, куда попала, хотя на самом деле была здесь далеко не в первый раз. Посидела на краю скамейки, послушала обрывки непонятных разговоров, постаралась разглядеть окружающих, к сожалению по большей части малосимпатичных людей, поднялась, также прямо и высокомерно вышла. Как ей показалось, ей в спину посмотрели с неприязнью. Еще немного постояла во дворе. Огромное здание Хоральной синагоги, как говорили, самой большой в Европе, высилось перед ней, столь же непонятное и непроницаемое, как и раньше. Построенная в «мавританском» стиле синагога выглядела загадочной, влекущей и вместе с тем непреодолимо чужой.
На ее первом курсе училась иногородняя девица по имени Инна из неизвестного Арине города с длинным и невыговариваемым названием; она вроде была как-то связана с еврейским движением. Хоть и иногородняя, перезнакомилась и затусовалась она со всем курсом в таком темпе, подумала Арина, что даже Митя мог бы ей позавидовать. Перезнакомилась Инна с кем угодно, да только не с ней. Арина не была уверена, что за все это время они обменялись хотя бы десятком слов; но выбора не было. Тут бы пригодилась эта Митина раздражающая способность знакомиться с кем ни попадя, но в данном случае воспользоваться ею было невозможно, да и посвящать его в свои переживания и колебания Арине почему-то не хотелось. Она подсела к Инне на перемене между парами; почувствовала себя попрошайкой.
– Возьми меня с собой в синагогу, – сказала Арина без предисловий, почти на одном дыхании, кажется даже не поздоровалась.