Было видно, что Митя тащится от этого пения, как слон от пачки дуста. А вот Полю оно не слишком вдохновляло, и, чтобы не портить себе вечер, в смысл она старалась не вдаваться. Вспоминала бесконечную стену густой тайги, поднимавшуюся почти до неба. Ермак был дома, и это чувствовалось во всем – в его движениях, в словах; цельный, спокойный, склонившийся над гитарой, с длинными волосами и аккуратно подстриженной бородкой. А вот Поля дома не была; ей стало отчетливо, ощутимо обидно и немного завидно. Поля подсела к Ермаку поближе; в перерыве между песнями они выпили, разлив кагор по чашкам. Он прижал ее к себе, потом отпустил и очень Поле понравился. Запел снова, и Поля неожиданно поняла, что она только думает, что Ермак все еще поет русский рок. Окружающие же считали, что он поет по-английски; наверное, так думал и он сам. «Ну, значит, это английский, – подумала Поля. – Главное – не испортить себе вечер глупостями». С расстояния в два метра она послала ему воздушный поцелуй и опрокинула еще стакан кагора. Когда Ермак допел, сама уволокла его на кухню и ногой захлопнула дверь. А еще ей понравилось, как он начал ее лапать; «Грубо и по-жлобски», – довольно подумала Поля.
– Я поеду, – сказал Митя утром.
– Вот только не надо сцен у фонтана, – раздраженно ответила ему Поля. – Любви до гроба я тебе не обещала. Про любовь – это вообще не ко мне. Во фрилав я, может, еще верю. А вот в любови точно нет.
– Так я же тебя ни в чем не обвиняю.
– Ну и отлично.
В Омске было действительно отлично. Она собиралась еще некоторое время здесь тусоваться. Митя надел рюкзак, как-то неловко начал подтягивать лямки. Поля уже почти ушла вглубь квартиры, потом вернулась назад.
– Но ты на меня того не очень, если что, – сказала она.
Но племя гусака прошло через века
И знает, что жаровня не валяет дурака.
Митя вернулся в Ленинград каким-то подавленным, но еще более растерянным. Арина всматривалась в него, пыталась расспрашивать, но, к своему удивлению, безуспешно. Митя от нее отмахивался, даже отшучивался, хотя и не очень естественно. Он был так непохож на того себя, каким вернулся прошлым летом; впрочем, и мир вокруг изменился. Инстинктивно потирал левую скулу; раньше этого движения у него Арина не видела.
– А куда вы все же доехали?
– До Омска, – ответил он. – До Новосибирска не добрались. Там довольно далеко, а дорога однообразная и скучная. Да еще и не очень безопасная.
– В каком составе? Снова институтские?
Митя покачал головой:
– Знакомые по Ротонде. Ты не знаешь.
– А может, знаю?
– Нет.
С самого возвращения он занимался какими-то своими делами, что-то беспорядочно читал, но понять, что же именно он делает, было невозможно, и это озадачивало Арину еще больше. Она понимала, что, скорее всего, что-то произошло, и, вероятно, не личная ссора, но нечто более общее, относящееся к плоскости абстрактного и поэтому задевающее душу на более глубинном уровне. На третий день она уговорила Митю пойти погулять по городу.
– Как-то все посерело, – вдруг сказал он.
Теперь уже Арина пожала плечами.
– Разруха, – ответила она. – Ты только сейчас заметил? Но и это, вероятно, надо пройти.
Митя согласно кивнул. Несмотря на уже слишком заметные знаки разрушения и краха, весна надежды еще горела и в воздухе, и в душах. Был высокий и светлый июльский день, из числа тех немногих ленинградских дней, когда одежда чуть прилипает к телу и кажется, что до начала августовских дождей еще должны будут пройти долгие месяцы, за которые столь многое может случиться. Счастливый шар солнца горел в высоком небе и ярким покровом света отражался в густой зелени садов. Они гуляли довольно долго, разговаривая о всякой всячине и, как показалось Арине, полуосознанно что-то выжидая. Точнее, выжидал Митя, а она решила не торопить разговор.
– Ты знаешь, – вдруг сказал Митя, после недолгого молчания и совсем без предисловий; они поднимались по Фонтанке. – Наверное, я понял, каково побывать с другой стороны свободы.
– С другой стороны? – Она понимала все меньше. – В каком смысле?
– Я начинаю думать, что свобода для одних – это почти всегда боль для других.
Арина изумленно на него посмотрела.
– Мне кажется, тогда это уже не свобода, – ответила она довольно решительно.
– А кто должен это решать?
– Ты помнишь, нас учили, что свобода – это то, что не причиняет вреда другим?
– Мало ли чему нас учили.
Арина с удивлением подумала о том, что разговор у них не получается. А еще это был один из тех очень редких моментов, когда она переставала понимать, что Митя хочет сказать. Более того, даже не понимала, о чем он вообще говорит. Не об абстрактной же сущности свободы, в самом деле.
– И ты хочешь сказать, что оказался жертвой чужой свободы?
Митя покачал головой.
– Нет, конечно, – ответил он. – Но я понял, каково там побывать.