Одна ситуация за другой стали проверять его на прочность. К первому уроку литературы Дмитрий подготовился тщательно: сделал презентацию, хотел показать небольшой фильм и подготовил массу вопросов, но из класса никто не прочитал произведение. Начинать знакомство с целого ряда двоек не хотелось – пришлось читать детям вслух. А в другой день, после первой контрольной, в этом же классе обнаружился мальчик, допустивший тридцать девять ошибок в диктанте. На вопрос, как это вообще могло выйти, ученик гордо ответил: «Это ещё не мой рекорд, бывало и больше». Весь класс взорвался от хохота. Только один грустно заметил: «Нас мало чему учили. Мы же шумный класс. Постоянно наказывали, заставляя самостоятельно разбираться в правилах. А если не поняли – это были наши проблемы». Дмитрий отправился к директору, показал диктант, весь исписанный красной ручкой, рассказал о прошлогодних уроках русского, в ответ получил лаконично-равнодушное: «Разбирайтесь с этим. В конце концов, это ваша работа. Мы прекрасно знакомы с ситуацией».
Но то было только начало. Чуть позже один из учеников шестого класса, Женя Смирнов, поверг его в шок. К нему ни один из учителей не мог найти хоть какой-нибудь подход. Он практически всегда молчал, только иногда перекидывался парой фраз с одноклассниками. Женя общался с ребятами, но редко и тихо. За его «странность» никто не обижал мальчика, потому что тот с лёгкостью мог дать отпор. Поначалу три недели в школе мальчика не было видно на уроках. Первую неделю он болел, его мама позвонила и сообщила об этом классному руководителю. Вторую неделю, как только поправился, он говорил всем дома о том, что идёт на уроки, а сам сворачивал с дороги и гулял до обеда. На третью неделю в школе начали задаваться вопросом, почему он до сих пор не пришёл. В понедельник маме раздался звонок, на все расспросы она ответила: «А разве он не ходит в школу? … Хорошо, сегодня с ним поговорю». Но во вторник он вновь не пришёл. Чем занимался всё это время – одному Богу только известно. В среду дозвониться не смогли, в четверг – тоже. В пятницу вечером завучу по воспитательной работе пришлось идти самой по указанному адресу проживания. В квартире обстановка была ужасающая: страшный перегар, который долго выветривается, большая компания выпивающих людей и посреди всего этого – мальчик.
– Что здесь происходит? Кто мама Жени?
– Я, а вы вообще кто?
– Работник школы, в которой, между прочим, Женя должен учиться.
– А что он до сих пор не приходил на уроки?! Ну, он у меня сейчас получит!
– Прекратите балаган! Остановитесь!
Она попыталась ударить ребенка, но он вырвался из рук и, не одевшись, выбежал из квартиры.
– Так… кто из вас отец?
– Его здесь нет.
Весь ужас был в том, что она наверняка и не знала точно, от кого родился Женя, и не была в этом уверена до конца. Впоследствии выяснилось, что такие «загулы» возникали редко. Добиться посещения через угрозы лишения родительских прав школе всё-таки удалось. Но была и другая проблема – это учёба. Пропустив практически весь сентябрь, ученик появился и сразу же стал неисчезающей головной болью для всех преподавателей. По предметам его знания оценивались нулём, если можно было бы поставить такую оценку. Сидеть за книгами он не собирался – ни на одну из просьб прочитать вслух отрывок он не отреагировал и молчал. А на уроках русского возникала сплошная катастрофа: почерк разобрать было невозможно, ошибки случались регулярно через слово или от двух до пяти. Все комиссии единогласно признавали – он здоров, и должен получать образование как все дети. Просто ученик… такой. Запущенный. В противовес учителя все как один признали его абсолютно непригодным для обучения, включая Дмитрия Александровича, и не прилагали никаких усилий, просто переводя Женю из класса в класс.
– А что ему ставить то вообще? – интересовался Дмитрий в разговоре с другими опытными учителями.
– Три пишем, два в уме.
Под конец четверти Дмитрию Александровичу так надоело безделье Смирнова, что он, наверное, впервые в жизни накричал – слышно было на весь этаж. А Женя в ответ единственный раз заговорил:
– Почему ты никогда не пишешь диктанты и самостоятельные работы?! Сколько можно?! Ты что вообще собираешься делать без учёбы! Без контроля своих знаний! Доставай листок и пиши диктант!
– Зачем? Все равно «два» поставите.
Ребята в классе переглянулись от такого дерзкого ответа. На вопрос «зачем?» Дмитрий растерялся ничего не смог ответить. Он замолчал и продолжил работу на уроке. В этом «зачем» было так много всего – и боль, и отчаяние, и злоба, а в молчании Дмитрия Александровича – безысходность и первое принятие безразличия.
