– Вас, я вижу, отец Анатолий, в моём рассказе что-то другое побеспокоило, отнюдь не моё путешествие через время?
Священник ещё немного помолчал, всё более хмуря лоб, и наконец решился спросить:
– Вы имя одно упомянули. Перед тем, как в Ачинске сойти на вокзале, вы беседу с одним человеком имели…
– Да. Семён Алексеевич. Артемьев, кажется, фамилия его была.
– Боюсь, теперь ваша очередь счесть меня сумасшедшим. Но по всему получается, что это брат мой, Сёма… покойный.
– Вот как? Соболезную, честный отче.
– Думаю, вы не совсем поняли, Антон Сергеевич. Он пять лет уже как преставился. А это получается, что вы беседовали с ним в то время, когда он уже был похоронен мной вот тут, неподалёку, верстах в десяти от села, в лесу. Брат в Енисейске, о котором он говорил, это, стало быть, я. Год назад я покинул монастырь и последовал сюда, к брату, который отшельником решил стать, оставив здешний приход.
– Тогда я совсем уже ничего не понимаю, – растерялся Антон.
– Не спроста вы здесь оказались, а по воле Божьей. Весть эту вам надлежало донести до меня. Семён человеком был праведным, хоть и с характером. И скончался не по своей воле. Дезертиры на него в лесу натолкнулись, думали чем поживиться, ну, и поглумиться над святым человеком не преминули по природе своей сатанинской натуры. Господи, прости… Господи, прости… Избили шибко и к дереву поперёк шеи привязали. Я на третьи сутки только полуживым его застал. За ним медведь ухаживал, с которым Сёма сдружился. Мёду ему приносил, но напоить не умел. Верёвку пытался грызть, но не далась она ему, да и шею прихватывал, так что Семён стонать начинал от боли. Не смотри, что зверь. Другой зверь человечнее прочих будет. Тех двоих, дезертиров, он в версте от хижины Семёна нагнал. И пистолетики не помогли. Поначалу я на их тела наткнулся, рожи у них обглоданы были. Пару дней ещё в горячке пролежал брат, а потом Богу душу и отдал. И в последний путь его проводили вот только мы с тем медведем. Тот не тронул меня, знал, что брат привечает. Побоялся я, что косолапый попытается из земли брата достать, потому яму прямо в избе копал, и дверь потом камнями переложил. Да и не изба то, а так, больше шалаш. Но крепко был сложен, не думаю, что животному будет под силу его порушить. Вы вот что, Антон Сергеевич… Вам всё равно обдумать много чего нужно. А потом документы выправить как-то, одёжкой обзавестись, деньгами. Вы до апреля пока у меня перезимуйте. Работы я вам найду, так что не пропадёте. А в апреле мы с вами на Сёмину могилу наведаемся. Хочу убедиться, что она пуста, ежели он воскрес. Что скажете?
Пережитое Антоном за последние трое суток не оставляло других вариантов, кроме того, который предложил отец Анатолий. Действительно, многое необходимо обдумать, и хлопотам бытовым конца и края пока даже не представлялось.
– Благодарю вас, отец Анатолий. Вы правы. Так и поступим.
11 апреля, за пять дней до Пасхи, Антон получил долгожданное письмо от Веры. Сам он писал ей беспрестанно, во всех подробностях излагая свои злоключения, и уже было отчаялся дождаться ответа, но этот день всё же настал. Вернее, утро, такое же солнечное, как и его чувства, всё в блестяшках оттаявших лужиц и в призывном гомоне первых весенних птиц.