Поезд подходит к станции. Матросы, увидя огни, немного поутихли. На перроне маленькой станции кучи народа, ожидающего поезд. Все это напирает на вагоны и так уже переполненные, но все таки некоторые втискиваются каким то чудом. Вот в корридоре мелькнула белая, как снег, голова какого то старца. Я обратила на него внимание, да и не я одна. Вид паломника, в армяке, в лаптях, на груди, на шнурке, большой медный КРЕСТ, за спиной котомка, в руках высокая, простая палка. Вглядываюсь в это лицо — голубые глаза необыкновенной чисто ты, как у ребенка, и полны какого-то тихого сияния. Говорит спокойно, ласково: «Ну-ка, матросики, може и мене тут коло вас местечко найдется?» Ему в ответ: «НУ, лизь, диду, уже потеснимся еще как-ни будь». Старик поблагодарил и втиснулся в соседнее с нами купэ. Какой-то теплотой, светом и миротворством веяло ото всей его фигуры и видно даже на эту орущую банду он подействовал как-то смягчающе... Поезд пошел вновь. Слышу разговор. «А далече, диду, едьте ?» — «Да на Полтавщину». — «Вот як» говорит матрос, «дак я ж тоже полтавец из под Золотоноши». — «Да что ты? Вот так штука! Волости то ты какой?» — «Я Ирклеевской!» — «Ах, шут те подери!» вскричал матрос «AX, кошка те забодай, дак мы ж земляки с тобой, да какие еще!» — и пошел разговор. Поезд в это время загрохотал по железному мосту и часть разговора я не слыхала. А дальше опять: — «Ну, вот, вот, дидусю, письмо чичас я напишу братишке своему, а ты его передай, а мне поторапливаться надоть, бо я должен в скорости уже с товарищами вылазить. Дело большое нам есть, на одной тут станции ликвиднуть усех там надобно». — Дальше опять после грохота слышу голос старика: — «И сделайте одолжение, будьте спокойны, — на каждому шагу существуют добрые люди, законов Господа боящие, а не то что некоторые прочие, кровь чужую проливающие!... Вот, в этом то и есть наше полное огорчение, глядя на таких, как вот теперь заделались, матросики; наказал вами нас Господь, а пока дай, Господи, кротости перетерпеть. У меня и так уже истлело сердце от тоски... Что-ж, так и канителиться нам с вами до конца жизни?»
— «Ну, ты, диду, того, полегче» — послышались голоса. А другие заорали: — «Заткнись, старый, мы кровь проливали», — Дед взметнулся. — «Дак ежели вы свою то кровь проливали, тогда вы должны окончательно состоять в могиле, а вы вот тут, в пьяном виде да безобразники, значит, чужую кровь проливали, пили, значит, её, бандиты». — Тут поднялся страшный крик и мы с безумным страхом за старика ожидали ужасных выходок со стороны этой пьяной банды. Но к счастью поезд опять подходил к станции и раздался грозный голос первого матроса: — «Братишки, товарищи, земляка мово не трожь, я за него ответствую — видишь старинного рисунку человек, куда ему понимать нашу новую л и в о р ю ц и ю. Пускай соби доносит спокойно свои старые кости. Ну, диду, а ты всё таки помалкивай, да на, вот, получи письмо для братишки мово, соседа твоего — беспременно передай да поскорее, пусть знает, что я теперь царствую с товарищами-кочегарами.
— А вот и станция наша. Гайда, ребята! Вылезай! Поживимся то мы тутечко хорошо. Надо нам сейчас дюже работать головы отвертать без разгибу, не сидеть платочком. Ни пот, а кровь гонит с нас чичас л е в о р ю ц и я. Эх, ребята, затянем свою «Варяжскую» — и к моему ужасу услыхала я, как пьяные голоса, срываясь на выкриках, затянули:
