Вспоминаю дальше мою «петербургскую эпопею». Выйдя из Гл. Морского штаба, еле пробиралась по улицам Петербурга под бесконечной перестрелкой — март 1917 года! Красавца Петербурга не узнать! Выбитые витрины в магазинах, особенно с съестными припасами, хвосты возле булочных, всюду грязь, все время снуют какие-то банды солдат или матросов, в страшно неряшливом виде, но с красными бантами, орущие какие-то отдельные, бессмысленные фразы... Хаос... Ужас... Тоска... Позвонила по телефону своему кузену князю П. Ишееву, который в это время занимал пост адъютанта петербургского коменданта. Обрадовался мне: «Как ты сюда добралась? В такое трудное время?» Как? — Силою Любви, сметающей всё со своего пути! Встретились с кузеном, — с какой грустью и болью душевной рассказывал он о тяжелом положении Петербурга и о возможных надвигающихся еще больших ужасах! Чтобы развлечь меня немного, он, зная мою страстную любовь к музыке, предложил мне послушать ШАЛЯПИНА, который пел в этот день в «Севильском цырульнике». С грустной усмешкой сказал мой кузен после этого дивного спектакля: «может быть это в последний раз, что нам удалось его послушать?» Так это и было.
Собираюсь уезжать из Петербурга. Патриархальная семья моего мужа, провожая меня со слезами на глазах, просит «по старому обычаю присесть всем вместе на минуту» (предание говорит: чтобы потом опять всем вместе собраться). Со старинной темной иконы в углу, Божия Матерь как-бы с грустью смотрит на всех нас. Много разлук видела Она уже в этой семье!... Кто уезжает — СУЖДЕНО-ЛИ ему вернуться? А если не суждено, то увидит ли он тех, которых он оставляет? Неведомы судьбы человеческие! (Я никогда уже больше никого из них не увидела!) При этом грустном приезде, среди начинавшихся разгрома и хаоса в «блистательном Санкт Петербурге» и природа тоже как-то плакала и злилась, сыпя непрерывно большие хлопья снега и застилая небо и землю как вуалью. Под этой снежной пылью сердце сжимается каким то страхом и тоской. Что то будет дальше со всеми нами?
Уезжаю под перекрестными пулеметными и ружейными выстрелами. Ни одного извозчика ни носильщика. Кто то из знакомых вёз в детских салазках мои чемоданы на вокзал... В пургу!
Прощай, красавец Петербург!
Возвращаюсь к моим родным в Николаев полная радужных надежд, что скоро состоится перевод моего мужа в Черноморский флот и наконец мы сможем зажить в милом Севастополе настоящей семейной жизнью, чего до сих пор СУДЬБА никак не хотела нам дать... О! мечты, мечты! Как редко вы осуществляетесь! Увы! Мой муж никогда не попал в Черноморский флот.
Это возвратное путешествие было много труднее, много мучительнее чем то, которое я совершила лишь несколько дней назад. В России развал идет гигантскими шагами, подготовляя гибель всего старого, дорогого, ценного... Сейчас — царство солдат и матросов, судя по их приемам по всем железно дорожным линиям. Их орущие банды, обвешанные пулеметными лентами, врываются в вагоны, нахально занимают все лучшие места, не стесняясь хамят, а то и просто выкидывают с мест пассажиров, им не понравившихся. Я и еще одна дама со старушкой матерью забились в самый угол вагона, стараясь не видеть и не слышать всего этого ужаса, но новые банды матросов и солдат вливаются в уже и до того переполненный вагон и с силой устраиваются в соседнем с нами купэ первого класса. Наконец поезд двинулся и мало по малу всё начинает угомоняться и под мерное постукивание колес слышится голос: «А ты, солдат, не расстраивай своих солдатских нервов. Я хоть и матрос, а тебе товарищ, не тужи, что казак тебя вдарил. Плевать! Погоди и до казаков доберемся и их под луну шпилить будем. Увидишь — всех беломордых перебьем, останется одна пролетария. Должны же мы хорошо погулять — первый наш праздник в жизни. Вот флот наш «отсунуть хотели, а мы вот как распустили то дымок — дальше поедем да разгромим усе берега — ахвицеров усех топить надоть в пучинах морских. Раз ахвицер — фактически враг! Топи его скорей! Солдатик, товарищ подсердечный, успокой ты свое солдатское сердце, увидишь, всех повыкидаем: и меньшивиков, и кадетню и эстеров всяких прочих — табуном матросским их припечатаем». И другие, наэлектризованные этой речью, начали вoпить: «Бей буржуев — одно, флот родной командует. Долой Хвилимонова! Pви кадетню! Долой генерала Покровского, дюже вредный для крестьянского народонаселения, Таперича МЫ поцарствуем, капиталу нет пощады!» и т. д. и т. д.
