Позвякивание ключика, отпирающего мое самоубийство, висящее на петле. Идти некуда. Я заставляю себя положить руки на колени – «Быстро, остановите ее», – предпринимает попытку Онир, – и провожу ногтями по бедрам. «Поздно», – плачет Долли.
* * *
Ливень колотит по крыше, как десяток сердитых кулаков. Взвизгивают «дворники». Я думаю об украденной кожаной куртке, о розовых неоновых огнях «Электры», о бледно-голубых глазах Эллы и спрашиваю себя, а какого цвета мои глаза. Все еще зеленые? И проверяю, глядя в заднее зеркало.
«Да».
Я опускаю увлажнившиеся глаза, крепко прижимаю долгожительницу Эллу – ту часть меня, от которой я больше всего хотела убежать, – к своему телу. Я подчиняюсь ей, смиряюсь с существованием ее бешено бьющегося сердца. Тело содрогается, вынужденное признать ее.
«Мы будем едины. Но это ненадолго», – говорю я.
Элла кивает, уступая.
От одиночества меня тошнит. И кружится голова.
Я прикасаюсь к волосам. Челка отросла, но ее длина мне привычна. Теперь скулы – все еще высокие и округлые. Я ловлю свое отражение в залитом потоками дождя окне – глаза выпучены, губы опущены и трясутся, – и отвожу взгляд.
– Кто знал? – слышу я собственный голос.
На светофоре загорается красный, и такси останавливается.
Водитель, глядя в зеркало, смотрит на меня. Пристально, не отрываясь.
Я складываю руки, прикрывая грудь: она уже не плоская, а вполне зрелая и пышная, как подушки. Мои настоящие груди – совсем не те дисморфные препубертатные желуди, что я себе воображала.
«Кто знал?»
Я смотрю в окно на мать и дочь, готовящихся под дождем перейти улицу. Рука матери нежно, покровительственно обнимает закрытые дождевиком плечи ребенка. Я ненавижу их обеих.
Наши взгляды встречаются.
«Бесполезный кусок дерьма», – одними губами произносит мать.
«Шлюха», – добавляет девочка.
Они хохочут и быстро идут по переходу, укрываясь под высоко поднятым зонтом. Я опускают мокрое стекло и ору какую-то гадость, это даже не слова, а просто звук. Нечто похожее на вопли бешеного животного. Мать и дочь подскакивают от изумления. Мать оборачивается, убирая руку с плеча дочери, и их разъединение слегка умаляет мою злость.
– У меня никого нет! – кричу я. – Я совсем одна.
И опять этот звук.
Бешеный, безумный и причиняющий боль.
Мать снова поворачивается лицом вперед, крепко прижимает к себе ребенка и почти бегом спешит к тротуару. В ее глазах выражение крайнего замешательства. Я их напугала, и я удовлетворена.
«Папа наслаждался бы плодами своего садизма», – говорит Онир, раскачиваясь взад-вперед на сиденье.
«П-пожалуйста, не дай ему победить», – запинаясь, говорит Долли.
Молчание.
– Он уже победил, – плачу я.
Вспышка.
Вспышка.
Вспышка.
– Такпоступаютвсепапыкогдамамыуходятнанебо.
Вспышка.
Предсуицидальный кайф вынуждает меня биться головой о стекло. Еще и еще раз. Сильнее. За глазами наливается боль. Она разливается по черепу, опутывает нервы. Еще сильнее. Горло пережимает спазм.
Такси останавливается.
– Вон! – приказывает водитель.
Сильнее.
Сильнее.
Сильнее.
Мы деремся. Машем кулаками. Я шлепаюсь на мокрый и холодный асфальт. На щеке царапина.
Водитель подходит ближе.
– Стерва ненормальная, – говорит он, вытирая рот тыльной стороной ладони и смачно плюя мне в лицо.
«Кто знал?» – хохоча, издеваются Паскуды.
Я подставляю лицо дождю, мои чувства обострены, запах мочи усиливается. Такое ощущение, будто Тело способно пробежать марафон. Во рту привкус истершихся монет. Я встаю, адреналин стремительно бежит по венам. Я призываю свой стыд, ударяя себя по щеке.
Снова.
Снова.
Снова.
Я понимаю: сознание – непостижимая штука.
* * *
Я иду по Сент-Джонс-уэй в сторону Арчуэй-род, не удосуживаясь стереть плевок водителя. Мимо меня несутся машины. Под непрекращающимся дождем мой шаг ускоряется, ощущение, что Тело может пробежать марафон, ширится и усиливается. Арчуэй-Парк; Ватерлоо-роуд; Хорнси-лейн; уже виден Мост прыгунов. Я замедляю шаг, приближаясь к перилам, чьи столбы напоминают мне часовых, охраняющих дорогу. Сейчас Тело утомлено и без сил.
Темные кусты по концам моста напоминают книгодержатели. Я представляю, сколько здесь совершилось самоубийств. И как каждый чувствовал себя нелюбимым и нежеланным. Мужчины и женщины, мальчики и девочки, считавшие свой мир слишком бесчеловечным. Они существовали будто под водой – не жили, а просто существовали, – и люди, окружавшие их, отбрасывали темные тени на воду и оставались недостижимыми. Я представляю безумство прыжка. Как тела бились о быстро приближающийся асфальт, как машины яростно сворачивали в сторону. Переломанные и изуродованные руки и ноги. Поверженные, разбитые тела, такие же обезображенные, как было тело моей матери. Растекшаяся кровь. Глаза, так и не закрывшиеся до приезда «Скорой».
Мост все ближе, и я слышу голос Дэниела: «Сегодня я сильная…» Но их быстро заглушают мои собственные слова: «Сильная? Ничего подобного. Пора с этим кончать».
* * *
