Я кладу руку ему на плечи, вспоминая, как мы сидели вместе и рассказывали друг другу о своих боевых победах и поражениях, и чувство стыда растворялось, потому что мы были не одиноки в своей борьбе.
– Прости, Джон, что не перезвонил тебе, – говорю я, неожиданно падая духом. – Я себя не оправдываю, но у меня голова была занята другим. Я расстался со своей пассией.
– Сочувствую.
За годы мы своими разговорами оттаскивали друг друга от края в части наших болезненных утрат. Он был олицетворением директив из Большой книги для АА[38], его излечение было стойким и прочным. Он воспринимался как человек величайшей принципиальности, чей мост в нормальную жизнь оставался надежным и непоколебимым.
– Твой чертенок пытается убедить тебя, что у тебя больше нет зависимости? – спрашиваю я.
– Что-то вроде того, – говорит он и тянется за сигаретой.
– Одного стаканчика всегда мало, – говорю я. – Твой чертенок врет.
Ветеран смотрит мне в глаза и кивает.
– Ну, ты сам все это знаешь, да, Дэниел?
– Ты прав, Джон, – говорю я, вставая. – Ты прав.
Он смотрит на пару, заказывающую поздний завтрак.
– Иди, Дэниел, – говорит он. – Я хочу остаться один.
Прежде чем выйти на улицу, я с неохотой оборачиваюсь и вижу, что Джон заказывает выпивку. Он едва не падает с барного стула, ему плевать, ушел я или нет. Его сутулая поза очень похожа на ту, что была у моего отца, когда тот сидел в баре, ел арахис и смотрел всякие ток-шоу и спортивные новости по телевизору над головой. И взгляд его остекленевших глаз был грустным и одиноким.
Когда дверь за мной закрывается, я вспоминаю свой первый и единственный рецидив. Я уже двенадцать месяцев жил в трезвости и от празднования победы меня отделяла одна неделя, когда чертенок раскочегарил мое желание до небес. Победа мне была не нужна, я хотел нажраться, заняться сексом. Разрушить все то, что было достигнуто тяжелым трудом за двенадцать месяцев. А все потому, что кто-то не так посмотрел на меня. Этот взгляд обернулся поражением; я сказал себе, что всем плевать. Клары уже давно нет со мной, работа – сплошное занудство.
«Только один стаканчик, – говорил чертенок. – Он поможет снять напряжение».
Как сказал Джон, один стаканчик превратился в бутылку, вернее, в три. Потом поездка на такси в Сохо. Кокаин в баре, девочки, опять выпивка, уличная проститутка.
Меня охватывает дрожь.
– Я не позволю, чтобы Джон сдался, – вслух говорю я, помня, как он поддерживал меня, оттаскивал от края во время того жуткого рецидива, когда я мог думать только о том, чтобы напиться. Как он помог мне найти наставника. Его выдержка была намного больше моей, его борьба была решительной и необходимой. – Я сделаю то же самое для него.
Я разворачиваюсь, врываюсь в бар и хватаю Джона за грудки.
– Я отправляю тебя на реабилитацию. Вернусь через пару часов. Я приеду за тобой. Оставайся здесь, и мы еще поборемся, вместе.
Джон ломается и, обнимая меня, цепляется за свою жизнь. Цель и необходимость выжить заставляют нас расправить плечи.
* * *
Выбежав из бара, я спешу к своей машине. Я знаю, что мне нужно вернуться на работу к середине дня, и достаю телефон. У меня два пропущенных звонка и одно голосовое сообщение. Испугавшись, я нажимаю кнопку «Воспроизведение».
«Доктор Розенштайн, – говорит моя секретарша, – вам надо срочно приехать в больницу. Случилось нечто ужасное. С Алексой Ву».
Глава 77. Алекса Ву
– Алекса, – шепчет он.
Я пытаюсь сфокусировать взгляд.
Очертания Дэниела размыты, рядом со мной стоят две смутно знакомые медсестры в белых халатах. Одна держит огромную иглу, которая всего несколько мгновений назад вонзалась в мою левую руку.
Взгляд моих бесполезных глаз скользит по алебастрово-белым стенам. У окна в бирюзовой вазе фиолетовые лютики, их запах напоминает сладковатые духи. Снаружи по лужайке бродят обитатели «Глендауна». Их головы и шеи прикрывают шапки и шарфы. Какая-то женщина сидит на скамейке и таращится в небо, ожидая то ли признаков непогоды, то ли появления представителей дикой фауны. Все эти нечеткие картины напоминают творения импрессионистов. Мазки тонкой и видимой кисти подчеркивают ход времени.
Дэниел наклоняется ниже и кладет руку на мое плечо, поправляет колючую сорочку, прикрывающую Тело.
Я чувствую усталость. Боевую усталость. Я слышу, как он приказывает одной из медсестер принести еще одно одеяло, и мой мозг очень медленно осознает, что это Сестра Вил. Та самая суровая медсестра, которая пичкала меня лекарствами после того, как я разбила стакан в кабинете Дэниела.
Она возвращается с белым одеялом, чья фактура похожа на ячейки. Она накрывает меня до груди и подтыкает одеяло со всех сторон. Я слышу, как в отдалении стихает плач Долли – лекарство начинает действовать, растекаясь по моим тонким венам. Одно достигает мозга и, как пугало, отгоняет Стаю.
«Пожалуйста, позвольте им остаться. Я нужна им».
Пинать Тело смысла нет. Скоро я вообще потеряю контроль над Телом, над Стаей. Хотя мне и хочется думать, что я борюсь с обезболивающим препаратом, противостою его подчиняющей силе, я знаю, что в конце концов победит он.
