– Жестко и реально, – говорит Джек, указывая на сносимые здания. – Наведи на бульдозер и на тех местных жителей, с которыми мы познакомились раньше.
Я нацеливаю фотоаппарат: проблеск возможности, искра надежды. Гладкие черные края, корпус из сплава, объектив так же чист, как и предметы, на которые он направлен. Я подкручиваю прорезиненное кольцо фокуса, мой правый глаз смотрит на рынок Боро, где сносятся старые здания, чтобы на их месте возвести новые, коммерческие, и продавать в них площади по заоблачным ценам, лишая местное население возможности спокойно жить там, где они жили всегда. Щелк. Увековечен момент разрушения.
Неожиданно в памяти всплывают слова Дэниела на вчерашнем сеансе: «Твой отец. Ты все еще ищешь его. Везде». Я понимаю, что любая форма разрушения действует как спусковой крючок для воспоминаний о жестокостях моего отца.
Щелк, щелк.
Джек проверяет свой телефон.
– Не торопись, – говорит он, прокручивая экран. – Фоторедактор из «Обсервера» прислал сообщение, что статья идет в номер, так что позаботься о добротных снимках. Для первой полосы.
Щелк.
Я смотрю на свои «конверсы» – поблекшие и изношенные. Это самая подходящая обувь для Восточного Лондона, который мы с Джеком решили быстро осмотреть. Мой фотоаппарат фокусируется на рекламных щитах фирм, спонсирующих снос. Инвесторы уже рекламируют новые коммерческие площади и роскошные апартаменты, которые вот-вот вырастут как грибы на этой территории. Я понимаю, как важно собрать вместе напуганных жителей и задокументировать все.
– Постарайся сделать их с душой, – говорит Джек, и я киваю, отлично зная, что он имеет в виду.
Он хочет, чтобы у нас был снимок, который растрогал бы мэра Лондона и членов местного совета, который послужил бы нашей цели и отвечал бы пожеланиям редактора.
– Я подумываю о хозяине местного магазина, соцработнике, грустном ребенке на качелях, – добавляет он, указывая на местный парк. – Пошли.
Мы открываем калитку, ведущую в парк, где гуляет местная детвора. Кто-то висит на перекладинах игрового комплекса, кто-то качается на качелях. Малышня оккупировала пружинные качалки. Их мамочки пьют кофе из бумажных стаканчиков и присматривают за чадами.
Щелк. Щелк.
Все годы фотографирование позволяло мне делать то, чем я занималась в детстве, – фиксировать другой мир, и тот первый фотоаппарат, что подарил мне отец, стал для меня не воспоминанием, а музой. Когда столько времени проводишь в размышлениях над прошлым, фотография – это подарок. Она отсекает человека от его эго. Освобождает от депрессии. Она нежно берет в ладони его разгневанное сердце и говорит: «Угомонись, угомонись». На меня фотографирование действует настолько успокаивающе, что я верю: моя жизнь разделена на две части – до того, как я начала фотографировать, и после. И та, что после, – это спасение от излишней озабоченности некоторыми уродливыми аспектами моей жизни.
– Отлично, – говорит Джек. – Получилось?
– Думаю, да, – говорю я. – Я, наверное, поброжу здесь немного. Хочу поснимать местных владельцев магазинов и семьи, которые вынудили уехать.
– Почему бы нет, – говорит Джек, направляясь к детской площадке.
Я, как стрелу, направляю фотоаппарат на бледное голубое небо. Мои движения плавны: руки подняты, плечи зафиксированы, пальцы готовы. Видоискатель ограничивает участок прямо надо мной, в нем облака, дикие лесные голуби и качающаяся листва древних деревьев. Щелк.
«Как же красиво», – восторгается Долли. На ее любимых фотографиях всегда есть какие-нибудь животные.
Я ощущаю прохладное дуновение ветерка, подходя к женщине и мальчику – матери и сыну, как я предполагаю, уж больно похожие у них улыбки – на качелях.
– Здравствуйте, – говорю я. – Я освещаю для федеральной газеты историю о сносе муниципального жилья у рынка Боро. Вы местная?
– Живу здесь почти пятнадцать лет. Вон там, на углу, рядом с «Зайцем и гончими».
«Какая ирония», – хмыкает Онир.
– И куда вы переедете? – спрашиваю я.
– Кто знает? Мой сын пошел здесь в начальную школу, а его две сестры – в ясли. Я собираюсь обратиться в местный совет, но тогда придется долго ждать подходящего жилья. Наверное, нам придется согласиться на то, что предложат, а предложить могут далеко отсюда. Только у нас особого выбора нет: если мы отказываемся, нас передвигают в конец списка. Есть еще балльная система. Кстати, меня зовут Сандрой.
Я пожимаю ее прохладную ладонь.
– Алекса.
– Давайте снимайте, мы не возражаем. Правда, Билли?
Билли мотает головой, избегая моего взгляда. И радостно вопит, когда Сандра начинает щекотать его. Щелк. Щелк. Щелк.
– Спасибо, Сандра и Билли, – говорю я. – Удачи.
«Поснимай-ка еще немного смеющегося Билли», – настаивает Долли, подпрыгивая на месте, но тут Телом завладевает Раннер и обращает наше внимание на стройную женщину в лосинах, которая бежит в компании своего спаниеля.
«Вот хороший снимок», – улыбается Раннер. Щелк. Щелк.
Долли быстро захватывает Тело и направляет объектив на спаниеля.
«Моя очередь, – упирается она. – Дай мне».
