На мгновение я принимаю сторону Грейс. В своем третейском суждении я основываюсь на воспоминаниях о жестоких детях из благополучных, надежных семей. Где есть обеспеченные родители. Домашняя еда. Умная техника. На воспоминании о том, как я, тринадцатилетняя – такого же возраста, как Грейс, – сделала трафарет и нарисовала эмблему «Найк» на своих дешевых кроссовках. Черный перманентный маркер выдержал испытание дождливой погодой и унижением.
– «Нужно» и «хочу» – это две разные вещи, – резко говорит Элла.
– А тебе нужны те новые сапоги, что Навид купил тебе на прошлой неделе?
– Это подарок.
– За то, что показала ему свои сиськи, да?
– Заткнись! Ты ничего не знаешь, тупица.
Ничья.
– Иди в свою комнату! – Элла указывает на дверь.
Грейс устремляется вперед, задевая ее плечом.
– Чертова стерва! – кричит она.
Элла устало падает на диван и роняет голову на руки. Ее обычно аккуратный «боб» растрепан.
– Спасибо, что пришла. Нет, ну ты видишь?
– Будь помягче с ней, – говорю я. – Она еще ребенок.
Элла вскидывает голову и хочет что-то сказать.
Молчание.
«Грейс не виновата, – шепчет Онир. – Элла сама научила ее воровать».
«Ага, – соглашается Долли, – ты ведь о той кожаной куртке?»
«Именно», – отвечает Онир.
Я прислушиваюсь к ним, надеюсь, что они подскажут, о чем мне говорить дальше. Выразят свое мнение в отношении Эллы, наказывать ее или осуждать.
«Какая же она лицемерка», – возмущается Раннер.
– Значит, он купил тебе новые сапоги? – не без сарказма говорю я.
– И что из этого? – спрашивает Элла, обращаясь к полу.
– А то, что, может, ты подаешь Грейс неправильный пример, – говорю я. – С одной стороны, ты хочешь, чтобы она была честной и хорошей, но с другой стороны, она видит, как ты принимаешь подарки и сама воруешь из магазина. Ее это сбивает с толку. Послушай, я не хотела ничего говорить, но думаю, что тебе не следует принимать подарки и деньги от Навида. Это подталкивает его к неверным выводам, а ты выглядишь слабой. Грейс должна равняться на свою старшую сестру, а мне нужно уважать свою подругу. Сейчас же ей не на кого равняться, а мне некого уважать.
Она устремляет на меня мрачный взгляд.
– Заткнись, Алекса. По идее, ты должна быть на моей стороне.
Я слышу, как Грейс что-то бросает. Стук. Но не звон осколков.
Элла орет в дверь, за которой находится Грейс:
– Немедленно прекрати!
Она откидывается на спинку и смотрит в потолок. В ее глазах слезы.
Я жду.
– Где ваша мама? – наконец спрашиваю я.
– Не знаю. – Элла пожимает плечами. – Оставила сообщение. Будто ей надо ненадолго уехать из города. Вероятно, тут замешан какой-то мужик.
«Какова мать, такова и дочь», – говорит Раннер.
«Ш-ш-ш», – предупреждает Онир.
Я сажусь рядом с ней. Старый диван продавлен, набивка стала тощей и комковатой.
– Хочешь, я поговорю с ней? – предлагаю я. – Я могу переночевать у тебя, дать тебе передышку.
– А разве тебе утром не надо на сеанс? – спрашивает она.
– Я могу его отменить, – отвечаю я. – Попрошу Анну позвонить.
– Было бы здорово. – Мой Здравый смысл улыбается.
Слезы уже высохли, руки вынуты из карманов и сейчас спокойно лежат на коленях. Она кладет голову мне на плечо.
– Они были с большой скидкой, – говорит она, – эти самые сапоги.
Глава 21. Дэниел Розенштайн
Я сверяюсь со своим ежедневником и вижу, что у меня есть двухчасовое «окно». Сообщение Анны Ву, оставленное в регистратуре, добавляет еще одну отмену на этот день.
«Я мог бы отправиться на пробежку, – раздраженно думаю я, – или сварить яйцо. Или, может, почитать газеты, поваляться в постели».
Возмущенный, я иду на кухню и скармливаю френч-прессу четыре совочка крепкого колумбийского, прикидывая, что мне делать с самим собой. Почитать? Поработать с медкартами? Позвонить Мохсину?
«Успокойся, – говорю я себе, – наслаждайся жизнью, тишиной и покоем».
Неожиданно в голове возникает образ Алексы – как она больная лежит в кровати. Я представляю ее спящей. Ногти на ногах покрашены красным лаком. Интересно, пижама у нее белая? Из хлопка? Или из тонкого шелка? Я быстро прогоняю этот образ.
Открыв кран, я выдавливаю немного жидкого мыла в кружки, чтобы они отмокли, и решаю позвонить Монике.
– У меня отмена, – говорю я.
– О. Это хорошо? – сонно спрашивает она.
– Не плохо и не хорошо, – отвечаю я. – Я решил тебе позвонить.
Я представляю, как она потягивается, зевает. Пуховое одеяло укрывает ее до груди.
Она откашливается.
– Это восьмичасовой прием? – спрашивает она.
– Да.
– А, та красавица, – говорит она.
– Она позвонила и сказала, что заболела, вернее, позвонила ее мачеха. Странный звонок. Мне казалось, она робкая. Алекса постоянно изображала из себя пассивного, тихого человека. Анна поблагодарила меня за Алексу, сказала, что дома многое изменилось к лучшему после того, как начались наши встречи. В общем, сплошной позитив. Как бы то ни было, Алекса больна и не может прийти на сеанс, – говорю я, понимая, что нарушаю конфиденциальность. Я ощетиниваюсь, и от этого мой голос звучит резко.
– Значит, она тоже в кровати, – говорит Моника.
Пауза.
